Наглый. Плохой. Злой (СИ)

  
ГЛАВА 28
 
Яна
Лёши нет очень долго, и вот я начинаю себя накручивать.
Сижу под пледом перед телевизором. Переключаю каналы бездумно, не вникая — просто чтоб хоть какой-то шум был.
Но вдруг экран мигом меняется, и я замираю. Он. Кирилл. Мой муж. Стоит перед камерами на фоне какого-то логотипа, в дорогом костюме, как всегда, безупречен снаружи. Но я вижу — он не в себе. Лицо напряжённое, взгляд... такой, каким я его не видела никогда. В нём тревога. Животная.
  
Но это больше похоже на одержимость, что пускает мне по вене очередную волну страха.
Сердце вылетает в горло, я опускаю кружку с кофе на стол и наваливаюсь вперёд.
— Я обращаюсь ко всем, кто сейчас меня слышит… — голос хрипит, сбивается, он делает паузу. — Произошло страшное. Мою жену... мою Яну... украли, — голос долбит по барабанным перепонкам. Не верю, что это он говорит таким тоном. Сейчас будто бы в обморок упадет.
Меня же словно обливают кипятком. Дыхание перехватывает.
— Я готов на любые переговоры, — говорит он быстро, не мигая. — На любые условия. Денежное вознаграждение, всё, что потребуется. Мне не важны суммы, не важны причины. Только верните её.
Он показывает мою фотографию. Я — улыбающаяся, из салона. Последняя, сделанная за пару дней до…
— Последний раз Яну видели в салоне красоты на Белинского, два дня назад. С тех пор — никакой связи. Мы не знаем о ней ничего.
Он опускает голову на секунду, сжимает челюсть, поднимает взгляд снова.
— Прошу всех, кто хоть что-то знает, кто видел, слышал, у кого есть информация — обращайтесь по номеру, который вы видите на экране. Или звоните мне лично. Я умоляю вас.
Телевизор гудит. Я смотрю на него и не дышу.
Я — украденная. Я — потерянная. Я — его жена.
А внутри... всё будто сдавливает.
Он ищет меня. Готов платить. Готов… унижаться перед всеми. Только бы вернуть, и только я понимаю, что все это на самом деле.
Это всё спектакль. Игра, тщательно срежиссированная. Он гений в этом. Мастер публичной боли, герой своего собственного театра.
— Ублюдок!
Мой голос дрожит не от волнения, а от злости. Знаю его. Знаю, как он умеет играть страдание. Как вставит нужную интонацию, наклонит голову в точке боли, зажмурит глаза... так, чтобы поверили все.
— Он не ищет меня, он укрепляет образ. Он расставляет ловушки. Вставляет палки в колёса, чтобы я не выбралась. Чтобы люди сами вернули меня обратно, не зная, что делают. — Я стискиваю край пледа, ногтями впиваясь в ткань.
Дверь резко открывается.
Я подскакиваю.
На пороге — Лёша. Молча рассматривает меня и прикрывает дверь, мгновенно блокируя ее замками. Лицо злое. Напряжённый. В руках — папка. В другой — знакомая сумка, битком набитая.
Его взгляд проходит по мне, по экрану, по стенам — будто сканирует на предмет опасности.
— Нам надо менять локацию, — говорит наконец, хрипло. — Срочно. Сегодня. На всякий случай. Он начинает суету — а значит, по нам могут ударить в любой момент.
Бросает папку на стол. Я вздрагиваю от звука — словно пуля.
— Документы твои.
Я молчу. Глядя на него, чувствую, как гул из телевизора уходит на задний план. Моя реальность — вот она. Передо мной в стиснутых челюстях и в его сбитом дыхании.
Он садится на край дивана, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя ярость.
— Он сделает всё, чтобы тебя вернуть. И если не может купить — значит, будет охотиться. Через людей и через чужую совесть. Ты ничего не бойся, ты к нему больше не вернёшься. Ни при каких обстоятельствах.
Я киваю.
Тихо. Медленно. Но уверенно.
— Поехали, — шепчу. — Пока я ещё могу двигаться...
Он резко встаёт. Не отвечает, не кивает — просто встаёт и начинает действовать. В пару быстрых шагов оказывается у окна, сдвигает штору, выглядывает наружу. Я наблюдаю за ним, как за кем-то на грани взрыва. Его плечи напряжены так, будто он сдерживает зверя внутри.
— Переодевайся, — коротко бросает. — Всё, что нужно, в сумке. Грим, одежда, документы, парики. Я всё взял. Через три часа у тебя самолёт на Милан.
Я всё ещё сижу на диване, плед сжимаю до судороги в пальцах.
Что?
— Лёш...у меня? Не у нас?
Он поворачивается ко мне. Быстро. Глаза вспыхивают. Не яростью — чем-то опаснее. Тем, что срывает с души одежду лжи.
— Ты летишь сама, Яна. А там тебя встретят. Это не обсуждается. Он уже в эфире. Он уже рыщет. Следующий шаг — перекрыть тебе пути отступления. Я должен быть тут, чтобы закончить дела, а я не могу закончить дела, когда я боюсь, что тебя могут найти. Сейчас о тебе будет знать каждая собака сутулая, это лишнее внимание. Ещё сегодня ты сможешь улететь, а завтра или послезавтра, возможно, нет.
Я киваю. Он прав. До тошноты, до сжатого горла, до той самой дрожи в сердце, которую он только что угадал.
— А ты... ты готов к этому? — спрашиваю, голос тонет.
Он приближается ко мне. Садится на корточки перед диваном. Берёт мои руки в свои, и они ледяные, но крепкие, живые.
— Я готов ко всему, кроме одного. Вернуть тебя ему. Вот этого не будет, Яна. Никогда.
Он замолкает, и я чувствую, как внутри медленно оседает паника. Не исчезает, но замолкает, потому что он здесь.
— Через пятнадцать минут мы выходим. Такси я вызову сам. А ты будешь умничкой, и будешь в меня верить и ждать.
Он улыбается краешком губ — первый раз за последние часы. И я улыбаюсь в ответ — такой же надломленной, уставшей, но живой улыбкой.
— Переодевайся. — Он встаёт и бросает мне сумку. — и побыстрее.
— Лёш, а как родители? Они ведь должны знать, что я жива. И что со мной все хорошо…
— Они уже в курсе, что жива, оставил им записку, а спустя час вышло видео. Так что я катализатором сработал.
Ясно, все ясно. Меня трясет сильнее, пока я пытаюсь переодеться. Ощущения такие, словно у меня температура все сорок градусов.
* * *
Аэропорт шумит, гудит, мерцает светом экранов и тревогой бегущих строк. Внутри меня — бетон. Он сковывает, давит на грудь. Я стою у стойки регистрации с документами в руках. Все выучено: имя, номер рейса, история прикрытия. В сумке — новая жизнь. Но сердце всё равно выдает удары, как молот по стали.
Лёша поодаль. Не впритык. Не как мой. Не как близкий. Он загримирован так, что я бы и сама не узнала, если бы не знала. Светлые линзы, короткие волосы, небрежная борода, фальшивая татуировка на шее. Он играет незнакомца, а меня ломает на части.
В аэропорту очень много полиции, буквально на каждом шагу
В каждый последующий момент мне будет казаться, что вот-вот меня возьмут за руку и уведут куда-то, потому что раскроют.
Леша не подходит. Только смотрит. Сквозь стекло. Сквозь людей, шум, объявления.
Я регистрируюсь, прохожу паспортный. Всё, как меня учили. Лицо — ровное. Шаги — уверенные. Только руки ледяные. Только горло всё сжато, как будто кто-то изнутри пальцами держит.
Перед гейтом я не выдерживаю. Поворачиваюсь. Мимикой говорю: “туалет”. Он кивает. Почти неразличимо.
Я захожу. Пусто. Жду полминуты, и дверь резко открывается — он. Мгновенно закрывает за собой, запирает.
И тут же притягивает меня к себе.
Мы молчим.
Его губы сминают мои. Сухие, горячие, отчаянные. Я хватаюсь за ворот его кофты, цепляюсь пальцами, как будто это последнее, что могу удержать.
— Я люблю тебя, Яна, — выдыхает он мне в губы, на вдохе. — Поняла? Люблю так, что если нужно будет — отдам всё. Жизнь, кровь, душу. Всё, черт бы его побрал. Только бы ты была. Где-то. Жила.
Что ты несёшь?? Что ты несешь? Я взрываюсь в беззвучных рыданиях.
  
Губы снова находят мои. Поцелуй — на грани истерики. У него дрожит челюсть. У меня — руки.
— Не думай, что я тебя оставляю. Я просто создаю тебе шанс. Ты уедешь — а я прикрою. Я добью. Я сотру всё, и ты вернёшься.
Я киваю, впитывая каждое слово как воздух, которого не хватает. Мне страшно. Но не так, как было бы без него. Не так, как было бы в одиночку.