Наглый. Плохой. Злой (СИ)

— Единственная радость в этом бомжатнике, прости Господи!
Мурашки по телу скачут табуном, и я прижимаюсь спиной к дверному проему, в легкой панике рассматривая свою работу.
Почему… почему он ее тут установил? Сердце заходится в бешеном ритме. Я прижимаю руку к груди и стараюсь не подать виду, что меня это цепляет.
— Арианна! Телефон разрывается, — слышится голос Давыдова-старшего, и женщина неловко улыбается, берет меня за руку и коротко шепчет:
  
— Яночка, я на минутку!!!
Давыдова убегает, а я остаюсь в комнате, где стоит мучительно приятный запах мужчины. Именно так. Ноги почему-то ведут меня ближе к груше, от неё я двигаюсь к картине, затем к окну, а дальше останавливаюсь посреди комнаты, ещё раз сканирую пространство: здесь по большей части царит пустота. И только картина, груша и матрас на полу сигнализирует о том, что здесь кто-то живёт.
Едва двигающимися пальцами касаюсь своих волос и прикрываю глаза. Поворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на красивый и ухоженный сад.
Взгляд косит на картину.
Снова в окно.
Снова на картину.
И в окно.
Так много вопросов вертится в голове. Но все отлетают от черепной коробки.
И волнение вдруг стучит в висках пульсацией.
Запах заполняет меня до краев. Я закрываю глаза и чувствую, как бушующее море превращается в штиль.
Дверь за спиной хлопает, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Лешей. Он не улыбается, не хмурится, просто его лицо переполнено серьезностью. Руки складывает перед собой и расправляет и без того широкие плечи. В комнате моментально становится нечем дышать.
Он как будто бы заполняет собой пространство. Пальцами касаюсь холодного стекла, плотно прижимаясь к раме.
Смотрит на меня Давыдов исподлобья, заставляя испытывать легкую волну паники.
Первый шаг отдается внутри меня бешеным стуком сердца.
Второй — капелькой пота, стекающей по виску.
Третий — пересохшим горлом.
— Ты не пришла на тренировку, Яна, — губы растягиваются в прямую линию.
Его наглый взгляд тормозит на моей груди и резко стекает к ногам.
— И не предупредила.
Разве я соглашалась на эти тренировки? Разве давала добро? Нет!!
— Ты что-то путаешь, я тебе ничего не обещала. И приходить не должна была.
Он ухмыляется злобно, медленно подходит ко мне впритык.
— Малыш, я тебе сказал, что ты должна прийти, и ты должна была послушаться.
Упирается всем телом плашмя в меня, заставляя испытать приступ паники.
Смотрит темным взглядом, от которого мурашки табуном.
— Где пропадала, кстати?
— Я отчитываться перед тобой не обязана, — цежу почти спокойно, стараясь не нервничать.
Стараюсь обойти парня, но он цепляет мою руку ровно в том месте, где оставил след мой муж. Острый прилив боли к намеченному синяку заставляет меня вскрикнуть, покрываясь седьмым потом.
Он не замечает мою реакцию и сжимает пальцы сильнее, заставляя искры боли из глаз брызгать.
— Что, неприятны мои прикосновения? — ухмыляется он, с наслаждением наблюдая за моими попытками вырваться. — А я думал, ты уже привыкла. Я тебя трогал всяко-разно.
Гнев вспыхивает внутри меня, перекрывая страх. Я не привыкла. Я не позволю этому продолжаться.
— Отпусти, — мой голос звучит твёрдо, несмотря на дрожь в пальцах.
Но он не двигается, продолжая сверлить меня своим тёмным, пугающим взглядом. Мгновение, и его лицо оказывается совсем близко ко мне. Губы почти впритык к моим.
Паника ударяет по затылку острой болью. Я пытаюсь держаться, но в итоге проваливаюсь в бездну, изо всех сил выныривая из бурных вод, в которых оказалась так внезапно.
— Ты мне так и не ответила, где пропадала, — его голос становится мягче, но от этого ещё более опасным. — Утонула в “счастливой” семейной жизни? — ставит ударение на слово счастливой, отчего у меня зубы сводит
Я сжимаю их, пытаясь не выдать ни боли, ни страха. Я прекрасная актриса, и блестяще выполняю свою роль.
— Это не твоё дело.
Его ухмылка медленно гаснет, сменяясь чем-то более тёмным. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.
Но внезапно он ослабляет хватку, затем резко отдергивает руку, будто обжегшись.
— Будешь упрямиться — пожалеешь, — бросает он, отступая на шаг. — И приходи завтра. Не заставляй меня тебя искать. Не придёшь. Я вынесу тебя из дома.
Я не двигаюсь, пока его фигура не скрывается из комнаты. Только тогда позволяю себе выдохнуть, прижимая пылающее запястье к груди.
Но в голове звучит одно "он не шутит. И он действительно может меня найти".
Из комнаты я вылетаю следом как ошпаренная, до конца неуверенная, что на самом деле он не обжег меня своим странным вниманием. Кожа будто бы готова слезть.
Когда я возвращаюсь в зал к присутствующим, Давыдова-младшего нет за столом, но он вернулся к мангалу. В то время, как меня почти сразу берет в оборот муж, укладывая руку мне на лопатки. Ладонь распластывается на спине змеёй.
  
ГЛАВА 12
 
ЛЕША
Стоит вся такая высокомерная сука со своим старикашкой под ручку, что вымораживает меня попросту.
Я бы эти волосы на кулак намотал и голову назад запрокинул, чтобы вгрызаться в нее было легче.
Хочется перекинуть через плечо и унести с собой куда-то, где брошу на матрас и буду трахать до потери пульса. У себя. У нее. И чтобы кричала подо мной.
Чтобы сопротивляться сама отказалась. Чтобы в глазах видел только желание, чтобы целовала в ответ, чтобы смотрела только на меня и стонала мне в рот
Сука.
Сука.
Сука.
Когда батя ко мне подошёл и ляпнул про то, что мое особое отношение к ней видно, я охренел, конечно.
Но решил помалкивать.
Батя у меня в какой-то степени мировой, но тем не менее мы с ним часто сремся на пустом месте. Иногда не на пустом. Суть такова: он высказывает мне, а я делаю вид, что вертел это на одном месте, но по факту, принимаю во внимание.
Нет, мне не кажется, что я нелогичен.
Мне кажется, что я скорее с ума схожу с каждым, сука, днём, когда не вижу Яну. Не слышу о ней, не могу потрогать.
За эти дни меня морально располосовало без нее.
— В себя приди, — прилетает мне в спину от отца, когда я хвастаюсь за шампур, забывая, что он горячий. Кожа разъедается. Бросаю звонкое ”блядь”, и слизываю ожог.
На мой окрик оборачиваются почти все… почти, потому что Яна не оборачивается. А мне жизненно необходимо, чтобы она на меня посмотрела.
Внутренности горят сильнее, чем рука.
— Хватит мозги мне сношать, бать, — скалюсь, осторожнее переворачивая мясо.
— Ага, хватит быть здравым смыслом. Наверное, надо позволить, чтобы он тебя как букашку размазал за свою жену? Ты не думал, что опасно для жизни покушаться на нее? Да даже смотреть на нее опасно. Дышать в ее сторону нельзя. Его люди вывезут тебя в лес и поминай, как звали. Никто не посмотрит, что мы друзья семьи, сын. Не буди лихо, — сурово звучит голос отца, а у меня в голове бьёт молот о наковальню. Это ядерный взрыв, который невозможно остановить.
Ведь все, что я хочу, это ЯНА,
— Обойдусь без советов, — рычу, отмахиваясь.
А он меня за шиворот тянет.
— Может в октагоне ты его и сделаешь, а на поле жизни он тебя размажет, и я не спасу. Не воспринимай мои предостережения как шутку, — сипло шепчет он, держа меня как щенка за шкирку.
Сука.
Размажет он меня. Да пошел он нахер.
К моменту, как я подаю свежее мясо к столу, у меня давление стучит в висках ударами молота о наковальню.
— Мясо, — коротко цежу, водружая поднос на середину стола, но так, что этот поднос ровно напротив Яны. Ешь. Бледная. Моя.
  
Ее лицо напоминает стенку прямо за ней, и это выводит меня на бешенство. Прививать меня бесполезно. От нее не поможет ни одно лекарство. Ничего мне больше не поможет.
— Вау, а ты сына научил готовить мясо, Вов, — ублюдок скалится, обнимая Яну, а я хочу подойти и выломать ему руку из плечевого сустава. Пускай болтается как есть, всяко лучше, чем то, что то, что она вытворяет сейчас.