Наглый. Плохой. Злой (СИ)
Юлианна Орлова
Наглый. Плохой. Злой
ГЛАВА 1
ЛЕША
Захожу в коридор и стягиваю с себя пуховик. В доме явно гости, судя по парковке, но мне плевать. Я хорошим мальчиком никогда не был, и начинать не собираюсь.
Так что здороваться ни с кем не буду.
Бросаю вещи скопом на пол и топаю к себе, но по пути меня перехватывает мама.
— Сын, у нас гости. Пойди поздоровайся, — строгим тоном вещает, а я принципиально вертел на одном месте чужие хотелки.
— И че? Ваши гости, вы и здоровайтесь с ними.
Мама становится темнее тучи, бросает на меня испепеляющий взгляд. Пытаюсь сдержаться, чтобы не взорваться. Я бы может продолжил словесный пинг-понг, будь у меня чуть больше настроения.
Но его нет.
Зато рассеченная бровь есть.
— Алексей, вот это встреча… — радостный пищащий голос человека, которого я ненавижу, ударяется мне в лопатки.
Сука, ты купил новую машину?
Себе… или ей?
Поворачиваюсь и сначала врезаюсь взглядом в ту, на которую мне смотреть нельзя. Мне ее нельзя. Мне нельзя, а ему можно.
Яна.
Яна Верховцева — это моя конечная остановка, на которой я бы сдох в агонии из-за ее взгляда, брошенного на меня украдкой. Но она на меня не смотрит.
Она со мной не говорит.
Она — причина моих бессонных ночей.
Она — причина моих срывов и спортивных травм в октагоне.
Она — неизлечимая болезнь, что разъедает тело, но я всякий раз с радостью впитываю в себя этот удушающий тело яд.
Когда мне было 15, я впервые увидел жену компаньона моего отца — и пропал.
Это было наваждение, отравление, и самое сильное желание в мире.
Всякий раз, когда я видел её в объятиях другого, мне хотелось сломать ее мужу обе руки.
Но он имел на нее право, а я нет.
Так и сейчас.
Он может держать ее за талию, а я могу только захлебываться в собственном желании обладать ею.
Горло стягивает стекловатой, а затем я чувствую, как к яремной вене прикладывают острый нож.
А Яна, как и всегда, прекрасна. Взгляд с поволокой, ни грамма макияжа, только тонкая черная полоска на верхнем веке, да длиннющие темные ресницы, а губы. Такие губы созданы для того, чтобы целовали и поклонялись им, но… я любуюсь ими как картиной.
Перехватываю ее беглый и испуганный взгляд, и складываю в воображаемую копилку всех ярких моментов с ней.
Волосы волной падают на плечи. Подстриглась. Но она в любом образе сшибает с ног, превращает мозг в кашу.
В любом.
Это выстрел в упор с близкого расстояния.
Пиздец. И черное платье, идеально обтягивающее фигуру, но не создающее блядский эффект.
И ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ВСЕМ?
Я покашливаю, пока поворачиваюсь, врубаю улыбку специально для нее, пытаясь снова выхватить мимолетное внимание, но его больше нет. Она складывает руки перед собой и смотрит куда-угодно, только, млять, не на меня.
Правильно, кто я такой? Сморчок, малолетка, сын бизнес-партнера ее мужа. А она… просто богиня.
На пальце такое огромное кольцо, что только слепой бы не заметил, как сильно он пытается пометить ее. Сука, мразь.
Мужа ее хочется ушатать о стенку с маминой любимой лепниной, чтобы этот рисунок был выгравирован на роже мудака. Поглубже зашел…
Мне нужна ровно минута, чтобы превратить это щуплое тело в фарш.
— Вечер, — коротко киваю, но намертво цепляюсь в поручень, как будто он меня удержит. Я скорее вырву его с корнями и рассеку мордень мудаку.
— Присоединишься к нам? — отец выходит из столовой, и я растягиваю лыбу еще шире.
Теперь этот вечер не кажется мне нудным и скучным. Теперь я очень хочу присоединиться.
— Да, обязательно. У нас будут темы для разговора. Не так ли, Яночка?
Моя… богиня вздрагивает и активно кивает, словно от ее ответа зависит ее судьба. Взгляд возвращает мужу и смотрит так, как будто она перед хищником стоит.
Вместо приветствия мне предназначается еще один кивок.
— Конечно, — коротко произносит она хриплым голосом. И снова роняет взгляд в пол, искушая меня… подойти и приподнять личико за подбородок.
— Что ж, тогда я с радостью присоединюсь.
Грузно спускаюсь по лестнице и расправляю плечи. Показушно это делаю, потому что мне есть что показать. В течение пяти лет я в зале дневал и ночевал, а виновата в этом Яна Островерхова. Даже мысленно величать Верховцевой мне каждый раз как серпом.
Прохожу мимо ее мужа и протягиваю руку.
Сжимаю сильнее, чем он, на что получаю похвалу.
— Вот это сильное рукопожатие, мужик! И бровь в кашу. Я так понимаю, спорт в твоей жизни на первом месте.
Если подумать, то я превалирую в силе раз в сто, да и по конституции тела я шире. Явно…
— А хотелось бы, чтобы это была учеба, — батя не забывает вставить очень ценный комментарий. О да, он спит и видит, как бы сделать так, чтобы я нарядился в костюм от “Лоро Пиано” и пришел к нему помощником.
Бегу и падаю.
Втягиваю резко воздух, и чувствую запах свежих духов. Она пахнет цитрусом и цветами, как и всегда. На этот гребанный парфюм у меня стояк.
— Я живу спортом, так что…
Нет. Живу я Яной Островерховой, но спорт помогает мне не слететь с катушек.
Яна бегло смотрит на меня и ничего не говорит.
А зато мужа не заткнешь.
— Вов, ну ты бы гордился. Чемпион в доме, в самом деле, — хлопает в ладоши, выставляя меня в выгодном свете.
А я и правда он. Чемпион.
Но пока пялюсь на мудака и все сравниваю, пытаюсь понять, какого черта она в нем нашла.
Ну богатый, да, но и ты же не бедна.
Отец у нее заряженный по всем фронтам, владелец строительной фирмы. В нашем городе их всего три, и представители всех трех гигантов находятся в этом доме.
Яна, почему ты его?
А, Ян?
Почему не моя?
ГЛАВА 2
ЛЕША
Дружной процессией возвращается за стол. Из нас всех только я смотрюсь, как лицо без определенного места жительства. Мама в принципе всегда при параде, отец тоже любит в костюмах расхаживать, и только я в батнике и спортивных штанах. А летом в майке-алкоголичке.
Я сажусь ровно напротив Яны, чтобы абсолютно законно пожирать ее взглядом, ведь это, по сути, теперь единственное, что мне позволено.
— Сын, мы тут обсуждали, что Яна займется дизайном нашего дома. Проектированием всего для полноценного ремонта. Твою комнату тоже не мешало бы обновить, ты так не думаешь?
Мне вообще похер, что будет с моей комнатой, если в доме будет Яна. Внутренности вскипают, когда я представляю, что она явно тут будет не один день. Или как вообще такая работа проходит? Черт его знает, но я бросаю на отца беглый взгляд и снова возвращаюсь к наглухо закрытому декольте своей королевы.
Щенячья радость разрывает грудину.
— Отлично вообще, у меня там все равно пусто. Будет проще придумать что-то новое.
Она рисует.
Яна рисует.
Пикассо и все остальные художники нервно плетутся сзади. Я ни разу не эстет и не знаток в искусстве, но картины моей девочки лучшие. Потому что я так решил.
Пару раз видел, как ее картины ушли с молотка за большие бабки. У меня тоже есть одна. Я купил ее в пьяном бреду и поставил напротив кровати, чтобы по факту понимать, что руки Яны касались холста, а это уже своего рода охренеть какая важная история.
Пусть хоть что-то, чего она касалась, будет у меня.
Меня можно считать гребанным психом, помешанным извращенцем? Вполне.
И мне плевать.
— Да, он у нас приверженец минимализма, Яночка, — мама недовольно вздыхает, потому что мы с ней воевали за эту комнату много раз.
Мне главное, чтобы кровать была большая и стойка для немногочисленных вещей. А вот эти все шкафы и тумбы со столами — не мое.
— Уверена, мы сможем что-то придумать, — впервые за все время Яна несмело улыбается, что точечно ударяет мне по ребру в то место, где глухо колотится сердце.