Шлюха

А что же, думаете вы, окажется под всем этим, если снять оболочку, найдется ли там приятность новехонькой кожи, звездная улыбка и грудь, что вдохновляет полет молитв и весь мир повергает во прах своим сиянием, предстанет ли там взору хеппи-энд заходящего солнца и небо, пересеченное длинными боа из розовой ваты, или же там совсем ничего нет, еще меньше, чем жилки и асимметрия, бездна глубже разочарования, провал дерьма, которое не смогло превратиться в золото и неизбежно стало чем-то другим, доселе невиданным, опустошенность тела, покинутого самим собой, мясо, то, чему не осмелишься дать название, не знаю, но на этом бы дело не остановилось, наверняка нет, еще нет, то, что там окажется, по-прежнему придется сдирать с тела слой за слоем, чтобы избавиться от него, загнать подальше, голодать, делая впалым живот, роя себе могилу, и не подумайте, будто это что-то исключительное, нет, миллионы женщин делают на своем теле карьеру, превращают питание в искусство, мастерски расправляясь с такими крошечными кусочками фруктов, что хоть плачь, а главное, что они этим говорят другим, посмотрите-ка, какие вы жирные, как отвисают ваши ягодицы, как трясутся бока в такт походке, какой ужас, какая тяжесть, не стоит ли потерпеть, чтобы жить нормально, у женщин часто все бывает чересчур, они всегда слишком то, что есть, слишком зациклены на своем поле, на том, что о нем говорят, они неспособны придумать себе новую историю или думать о жизни не только то, что почерпнули из журналов мод, бесконечно далеки от того, чем, как им кажется, они должны быть, куклы, испытывающие оргазм, когда от них этого требуют, куклы с такой-то талией, с такой-то прической, которые ничего не хотят и всегда хотят большего, которые мастурбируют по любому поводу и им всегда мало, которые целиком поглощены тем, чтобы возбуждать мужчин, и не имеют другой цели в жизни, кроме как смотреться в зеркало и сравнивать себя с другими, свои задницу и грудь, удостоверяясь, что тут больше, а там хуже, говорить о мужчинах и о других куклах, перескакивать из постели в парикмахерскую, потом к визажистке в гимнастический зал в магазин к маникюрше на диету к хирургу на стриптиз и опять в постель, зарабатывать этим деньги, проституция как самоцель, зацикленность на себе самой и на чужом желании, и, наконец, болтать обо всем этом, о прическе о макияже о гимнастике о слишком маленьких или слишком отвислых ягодицах и грудях о тряпках о маникюре о диете о хирурге о стриптизе и о трахе, да, женщина — все это, только это, бесконечно тоскливая кукла, телка, шлюха, существо, превращающее свою жизнь в жизнь личинки, которая двигается только для того, чтобы видели, что она двигается, делает что-то только для того, чтобы показать, что делает, и это еще не все, потому что ей для счастья надо быть единственной в своем роде, единственной телкой на деревне среди сотни бычков, ничья мать, ничья дочь, кокетка в чистом виде, которая существует только ради своего кокетства, из этой самой породы, ни мать, ни дочь, из тех, кто живет только ради того, чтобы на них вставало, и беспрестанно удостоверяться, что на них встает, что они на это способны ко всеобщему великому удовольствию, потому что мужчинам не хрен делать ни с матерями, ни с дочерьми, они хотят мочь трахать их всех, даже свою мать и свою дочь, они хотят думать о них как о телках, мычащих от радости, видя себя такими красивыми и белокурыми, видя себя в зеркальце, с которым не расстаются из страха остаться в одиночестве, да, женщина — это прежде всего половой орган, способный вызывать влечение, потому что сам по себе он влечения не вызывает, это требует труда, усилий всей жизни, до самой смерти, потому что даже старые и отвратные женщины вспоминают время, когда такими не были, когда могли страстно отдаваться своей личиночьей жизни, циклиться на собственном пупке, краситься, вертя задом, и этот труд продолжается в памяти, которую они тоже пытаются накрасить.
  
И не думайте, будто я какое-то исключение, я женщина худшей породы, я женщина, которая строит из себя женщину, которая удостоверяется, что все на месте в ее красных трусиках, мелькающих в момент скрещивания ног, женщина, у которой ни для кого нет секрета, нет, все, что происходит в моей голове, сразу же становится заметно на моей коже, ход размышлений немедленно отражается в цвете лица, мои мысли беззастенчиво выставляются на всеобщее обозрение, их может лапать кто угодно, я ведь шлюха, марионетка на веревочке, привязанной к концу члена, и не надо думать, будто мое детство было основанием великолепного замка с высокими башнями, откуда всегда можно заметить врага, явившегося на завоевание королевства, и отбросить его от границ, вовсе нет, речь идет скорее о некоем скелете, остановившемся в пути, который никогда, или почти никогда, не нес на себе ничего, кроме своей фарфоровой хрупкости, кроме своей участи праха, к тому же и без того есть о чем подумать, о слишком многом, слишком много пустот заполнить, соляной столп из отцовой Библии, постепенно тающий в чередовании времен года, мертвые звезды, свет от взрыва которых доходит до нас лишь через три миллиона световых лет, кишение японцев в Токио, мельтешение вопящей толпы, увиденной с очень высокой точки, с высоты Кинг-Конга, нависшего над городом, и ее же замедленная поступь, увиденная с земли, с точки зрения бегущего, шизофрения моей кузины, которая разговаривает с красками, и смехотворность моего несчастья по сравнению со столкновением галактик, по сравнению с образованием черных дыр, мимоходом обращающих в пыль тысячи планет, вот почему вы не должны ждать от меня какой-то истории, развязки, потому что и без того есть о чем подумать, о слишком многом, что мне не удается высказать, потому что во всем, что касается меня, я могу лишь топтаться вокруг мысли об опрокинутой на спину шлюхе, предлагающей возможность совокупления между двумя деловыми встречами, раздвинувшей ноги аж до Японии, до крайней точки на глобусе, где днем ночь, а ночью день, и эта шлюха может быть мной, но может также и не быть, она могла бы быть другой, остановимся на образе кого или чего угодно, с чем сталкиваются клиенты, от обутой ноги до ожесточенного взгляда, от запущенности женщины-пьяницы до сопротивления той, кому это противно, ну да, верно, у меня есть свои особенности, предпочтения, есть вещи, которые я люблю, и другие, которые ненавижу, и когда я трахаюсь, например, то предпочитаю раком, глядя на грязную стену, как послушная собачка, пока там сзади соединяются два половых органа, как бы независимо от тела, словно у них нет ничего общего с человеческой волей, со мной, с моей головой, отстраненной как можно дальше от этой встречи, которая меня не касается, по крайней мере не лично, ведь имеют-то не меня и даже не мою щель, а собственное представление о том, что такое женщина, о расположении женского полового органа, но это неважно, потому что в такой позе, по-собачьи, легче избегать поцелуев, наложения их особы на мою, а они могут ласкать меня руками, руки мне нравятся, это суше, это меньше в себе содержит, и голова может быть занята чем-то другим, болтовней, придумыванием разных историй о том, какой должна быть жизнь, а можно заменить пыхтящего клиента преподавателем философии, напротив которого я сажусь и который так пыхтит при этом, будто собирается открыть мне истину, или психоаналитиком, пыхтящим, когда я ложусь на его кушетку, будто собирается лечь рядом, в общем, я могу думать обо всех этих мужчинах, которых никогда не увижу во время занятий своим ремеслом, потому что они не ходят к шлюхам, только не они, они предпочитают книги, получают оргазм от слов и понятий, от звездного пространства воли к власти и вечного повторения, они не думают обо мне, потому что я слишком обременена своей плотью, слишком громоздка, и когда я говорю, это звучит порой очень надоедливо, я всегда выговариваю ряд каких-то бессвязных и неуместных предложений, это тело, которое вызывает желание, в котором есть все, что нужно, и которое, однако, не совпадает само с собой, никогда не оставаясь тем же самым от раза к разу, изо дня в день, слишком уж оно напоминает мне тело моей личинки-матери, и я в бешенстве извожу его, отталкивая изо всех сил, избегая, будто могу когда-нибудь от него отделаться.