Шлюха

* * *
Есть две-три приятельницы, с которыми я время от времени провожу вечера, они мне не настоящие подруги, а только приятельницы, и это я вроде бы уже говорила, мы ходим на вечеринки техно, потому что не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы развлекаться, и музыка там слишком гремит, чтобы слышать убогую болтовню, и народу слишком много, чтобы замечать гиеньи взгляды, у меня две-три подружки, с которыми я пытаюсь совместить то, что творится в моей голове и здесь, в этой квартире, окна которой выходят на английский центр Монреаля, впрочем, это молодые шлюхи, вроде меня, надо сказать, что я уже не разговариваю с другими женщинами, настоящими, с женщинами из остального мира, слишком многое нас теперь разделяет, манера двигаться и говорить, тело, уже не совсем такое, каким должно быть, занимающее чуточку больше места, а тут мы мило болтаем о наших шлюхиных делах и наиболее странных клиентах, о Майкле-псе и Майкле-еврее, не говоря о всех тех, кого я никогда не узнаю, потому что им не нравятся невысокие, потому что они предпочитают брюнеток блондинкам, чьей белокожести не выносят, и с тех пор, как я шлюха, все мои подружки тоже шлюхи, они ими уже были или стали, это заразительно, блудить, получать денег сколько хочешь, тратить до отвращения, и не иметь других обязательств, кроме как склоняться над членом и раздвигать ноги, но вы не можете знать, ни как, ни сколько, вы даже не подозреваете, что есть студентки, готовые на все, чтобы продолжать учебу, чтобы связать концы с концами в конце месяца, и когда мы среди своих, никакие слова не могут еще больше сгустить краски нашего положения, впрочем, мы только об этом и говорим, придумываем себе оправдания перед другими за то, что мы шлюхи, а когда речь заходит о клиентах, огласке предается все, их мании и их чаевые, которые они иногда оставляют, их манера пускать слюни или щекотать вам внутренние части ляжек языком, их уверенность, что они большие и сильные, что у них есть все, чтобы нравиться женщинам, их навязчивое желание доставить вам такое же удовольствие, какое они получают сами, и задаешься вопросом, а извращенец ли тот, кто платит тем, кого трахает, или же наоборот, извращенцев в этом кругу меньшинство, ну так вот, исходя из нашего опыта, опыта шлюх, болтающих за столом с бокалом красного вина в руке, мы приходим к выводу, что подлинные извращенцы умеют обольстить свою жертву, могут навязать свои взгляды чужому желанию, у них есть красноречие и притягательная сила, стало быть, им незачем платить женщинам, чтобы обладать ими, так с чего бы им щадить собственную дочь, ходя к шлюхам, почему бы не обольстить свою племянницу и свою секретаршу, разве извращенцы не всегда извращенцы, хоть на работе, хоть дома, и, обсуждая эти ученые вопросы, мы подкрашиваемся, причесываемся, обмениваемся соблазнительными одежками, даже если они слишком малы для тех, кто хочет их напялить, даже если ягодицы в них выглядят еще более толстыми и отвислыми, мы готовимся к Black and Blue или к Балу в Белом, в общем, к ближайшему рэйву на олимпийском стадионе, который представляет собой цементный кокон вокруг праздника, и какое счастье прихорашиваться для участников, для двадцати пяти тысяч человек, ошарашенных звуком и светом, чьи-то незнакомые руки мимоходом стискивают вам талию, кто-то влажно целует в шею и прижимается к вам своим пахом, требуя только вас, и мы туда ходим целой компанией, все в перьях и блестках, ходим туда, чтобы затеряться в толпе, чтобы блуждать среди людей, танцующих со странной улыбкой, с глазами, расширенными от наркотиков, под воздействием экстези мир так прекрасен, люди преображаются радостью, их лица искажены амфетаминами и переливающейся через край любовью, глаза вытаращены от братства, я так тебя люблю, ты так красива, ты так красив, тысячи людей под напором повторяющегося до бесконечности ритма, и надо видеть эту толпу издалека, надо взглянуть на нее с высоты амфитеатра, чтобы увидеть всю целиком, увидеть, как по ней шарят многоцветные огни прожекторов, пульсирующие, как огромные легкие, это превращается в одно-единственное тело, в некий горячий, мускулистый орган, в плотную, гудящую массу, дробящуюся на множество скачущих точек, и при этой невероятной громкости, немыслимой в других обстоятельствах, музыка возникает словно изнутри, исходит из живота, как накатывающий оргазм, и все обжимаются и целуются наугад, это что-то родоплеменное, как говорят, оргиастическое, пробуждение начала времен, пробуждение человеческой общности, такой, какой она была когда-то, давным-давно, пробуждение человечества до всяких законов, человечества ритуалов и одержимости, сверхъестественного и разнузданного, биений пульса и богинь, культа луны, в тайну которой еще не проникли, звездного свода, от которого ждали только одной милости — не раздавить, не обрушиться с высоты этих огней на головы галлов, солнца, которое могло и не явиться на заре, магии мира, грозившего сцапать нас в любой момент.
  
Сами видите, я не одна, народу вокруг хватает, впрочем, при этом ремесле толпы не избежать, она нас преследует повсюду, и даже в этой комнате, где я должна время от времени совокупляться с какой-нибудь другой девицей по требованию клиентов, изображая перед ними множество женщин, у них встает оттого, что все мы сучки и только ждем, когда к нам повернутся спиной, чтобы удовлетворить друг друга, и по правилам каждая из нас должна выбрать себе партнершу для дуэта, чтобы отдаваться напоказ, и я выбрала Даниель, потому что она самая старшая в агентстве и вряд ли затмит меня со своими двадцатью восемью годами, и, когда мы вместе, я всегда стараюсь чуть больше, чем обычно, кричу громче, потому что присутствие другой женщины рядом со мной делает сравнение неизбежным, эта красивее, а та не такая активная, приходится стараться, ибо ничто так не напоминает, как другая женщина, что я не на высоте, ничто так не выявляет несовершенств моей кожи, как кожа другой, и даже когда мы перед клиентами вдвоем, голова одной меж ног другой, место есть лишь для одной-единственной, всегда иметь успех может лишь одна-единственная, поскольку клиенты неизбежно отдают кому-то предпочтение, интересуются либо той, либо другой, вот почему я выбрала партнершей Даниель, потому что она редко имеет успех, потому что она для меня лишь фон, моя слишком толстая, слишком старая Даниель, которая оттеняет мою стройность, мою молодость, которая уступает мне первенство, а главное, не портит себе из-за этого кровь, нет, она не такая, как я, ей незачем быть телкой, принцессой лесбийских дуэтов, по крайней мере она мне так говорит, когда мы остаемся одни, она не портит себе кровь, но с ней нельзя знать наверняка, она ведь занимается притворством уже давно, десять лет, в три раза дольше, чем я.
Но это неважно, потому что мы всегда болтаем о том о сем, и это меня радует, рассказываем друг другу жуткие истории, которые пережили в Нью-Йорке, сколько угодно говорим о деньгах, о шампанском и лимузинах, о кинозвездах и кокаине, сплетничаем о жизни богачей, о тамошних мужчинах, ищущих общества домашнего животного на ночь, в конце недели, о мужчинах, больных оттого, что они имеют все, что хотят, и мы рассказываем друг другу о своих проблемах, о полиции, о тюрьме, об опасности, что тебя похитит, разрежет на куски и выбросит в сточную канаву какой-нибудь псих, решивший, что он облечен миссией очистить мир от скверны, от его женского начала, рассказываем друг другу о том, как возбуждались на первых порах, а потом привыкли и перестали чувствовать, о том, как трудно изменить жизнь и каково жить без денег, о дурной привычке, от которой не удается избавиться, потому что она срослась с каждым повседневным действием, с малейшим взмахом ресниц, подкрашиваться, причесываться, ходить, виляя задом, и возбуждать мужчин, и в итоге смерть, ощущение, что все видела, все слышала, зашла туда, куда не надо было, слишком далеко, так что надо продолжать, впечатление, что исчерпала все комбинации, и еще эта тягость повторяющихся жестов, порождающих одни и те же реакции, одни и те же поскуливания, как у довольной собаки, слюнявой собаки Павлова, член, автоматически встающий по колокольчику, автоматизм адекватного, адаптированного мужчины, довольного тем, что у него встает, и еще отвращение от чужого желания, потому что у тебя самой его больше нет, потому что больше нет колокольчика.