Встреча с хичи. Анналы хичи

– О, – сказал я облегченно. Я никогда точно не знал, насколько богат. Знал, что у меня несколько десятков миллиардов, так что одним миллиардом больше или меньше, особой разницы не составляет. – Я думал, ты мне расскажешь действительно дурные новости.
Он закурил трубку.
– Дурные новости я вам еще не сообщил, Робин, – сказал он.
Я посмотрел на него. Он попыхивал трубкой и глядел на меня сквозь дым.
– Так сообщи, черт возьми!
Он сказал:
– Этот другой мужчина, Харбин Эскладар.
– А что с ним, черт тебя побери?
– Клара встретилась с ним, после того как покинула «Истинную любовь». Он тоже пилот. Они вдвоем решили вернуться в черную дыру. Так что Клара наняла корабль Хуана Генриетты Сантос-Шмитца, который способен совершить такой полет. И прежде чем они улетели… гм… дело в том, Робин, что Клара и Эскладар поженились.
Существуют сюрпризы, услышав о которых вы тут же понимаете, что были к ним готовы. Это приходит словно ниоткуда.
– Спасибо, Альберт, – опустошенно сказал я, отпуская его. Он вздыхал, уходя, но все же ушел. У меня не хватило решимости продолжать разговор с Кларой. Я сообщил двойнику, что сказать ей, Мечникову и даже Харбину Эскладару. Но не стал ждать, пока это произойдет. Вернулся в гигабитное пространство и закутался в него.
Я знаю, Альберт считает, что я слишком много времени провожу в размышлениях. Не стану отрицать этого. Это не означает, что я с ним согласен. Нет, не согласен. Я, конечно, не так умен, как он считает, но и не настолько причудлив. Я, в сущности, всего лишь человек. Реально я запись человеческого существа, но когда меня записывали, записали все человеческое во мне, и я по-прежнему испытываю те же чувства, что испытывал во плоти. И хорошие, и плохие.
Я понимаю, что важно. Не хуже Альберта я знаю, что Враг страшен. Если бы я спал, мне снились бы кошмары (я сплю, вернее, делаю вид, что сплю, но это совсем другое дело) о вселенной, обрушивающейся нам на головы, и меня охватывает возбуждение или депрессия, когда я думаю об этой банде, которая сидит в своем кугельблитце, готовая в любую минуту выйти и сделать с нами то же, что она сделала с лежебоками, с существами с кораблей-парусов и с теми, что погребены подо льдом.
Это важно, но есть и другое важное. Я по-прежнему настолько человек, что считаю важными и межличностные отношения. Даже если они в прошлом и остается только позаботиться, чтобы не было никаких обид.
После того как Альберт ушел, куда уходит, когда он мне не нужен, я долго плавал в гигабитном пространстве, ничего не делая. Очень долго. Настолько долго, что, когда снова вернулся в Центральный парк, Клара заканчивала фразу:
– Робин, познакомься с моим…
Забавно. Я не хотел слышать, как она произносит слово «муж». И поэтому сбежал.
То, что я сказал, не нужно понимать буквально. Я не сбежал. Я убежал к другой, а именно к Эсси. Она была на танцплощадке в Голубом Аду, плясала польку с кем-то бородатым, и когда я появился, она весело пропела:
– О, как приятно увидеть тебя, дорогой Робин! Ты слышал новость? Конфискация отменена!
– Прекрасно, – ответил я, спотыкаясь о собственную ногу. Она внимательней взглянула на меня, вздохнула и увела с танцплощадки.
– Плохо пошли дела с Джель-Кларой Мойнлин, – догадалась она.
Я пожал плечами.
– Они еще не окончены. Я оставил там двойника. – Позволил ей усадить себя. Она села напротив, облокотившись о стол и заботливо глядя на меня.
– Ага, – сказала она наконец, кивая в подтверждение своего диагноза. – Опять глупости. Боль. Распад. Весь этот вздор? И прежде всего Джель-Клара Мойнлин?
Я рассудительно ответил:
– Не весь, нет, потому что мне потребовалась бы целая вечность, чтобы рассказать, что меня тревожит, но, да, это в их числе. Она замужем, ты знаешь?
– Хм. – Она не добавила «Ты тоже женат», так что мне пришлось сделать это самому.
– Дело, конечно, не просто в том, что она замужем, потому что я тоже женат – и не хотел бы, чтобы было по-другому, честно, Эсси…
 
Она нахмурилась.
– О Робин! Никогда не думала, что слушать будет так скучно, но сколько раз можно это повторять?
– Я говорю так только потому, что это правда, – возразил я; чувствам моим нанесена легкая рана.
– Я и так знаю, что это правда.
– Ну, наверно, знаешь, – согласился я. И не ведал, что сказать дальше. Обнаружил, что держу выпивку, и сделал большой глоток.
Эсси вздохнула.
– Хороший прием. Я себя хорошо чувствовала, пока ты не появился.
– Прости, но честно, Эсси, мне не до приемов.
– Итак, еще одно глупое дело, – замученно сказала она. – Ну хорошо. Выкладывай, что у тебя на бедном измученном уме. Что хуже всего?
Я сразу ответил:
– Все. – И когда она взглянула на меня так, словно этого объяснения недостаточно, добавил: – Просто одно за другим, верно?
– Ага, – сказала она и немного подумала. Потом вздохнула. – Какой ты глупый, дорогой Робин. Может, снова стоит поговорить с Зигфридом фон Психоаналитиком?
– Нет!
– Ага, – снова сказала она и опять подумала немного. Потом сказала: – Вот что я тебе скажу, мой дорогой старый глупец. Как насчет того, чтобы улизнуть с приема и посмотреть дома хорошее кино?
Этого я от нее не ожидал.
– Что за кино? – удивленно спросил я. Но она не ответила. И не стала дожидаться моего согласия. Начала показывать.
Стихли звуки Веретена, исчезли прилетевшие на прием старатели Врат. Мы больше не были там. Оказались совсем в другом месте и увидели скамью с ребенком на ней.
Разумеется, это не реальное кино. Ведь в гигабитном пространстве нет ничего «реального». Просто компьютерные имитации. Но подобно всему другому, что каждый из нас в состоянии вообразить, внешне они совершенно «реальны» – зрение, слух, даже запах, даже холодок от прохладного ветерка и проникновение в (наши несуществующие) легкие полного сажи воздуха.
Все это мне очень знакомо. Мы смотрели на меня – ребенка меня, много-много десятилетий назад.
Я чувствовал, что дрожу, безотносительно к температуре воздуха. Ребенок Робинетт Броудхед по-прежнему, съежившись, сидел на парковой скамье. Так это место называлось – парк. На самом деле на парк не очень похоже. В другое время, может, зрелище было бы прекрасное, потому что за мной-ребенком расстилались холмы Вайоминга. Но они не были тогда прекрасны. Туманные серые груды в тусклом воздухе. Можно было даже увидеть взвешенные в воздухе частички гидроуглерода, а ветви всех деревьев были покрыты сажей и слизью. Я – ребенок, который был мной – одет по климату, достаточно суровому. На мне три свитера, шарф, перчатки и вязаная шапочка, натянутая на уши. Из носа у меня течет. Я читаю книгу. Мне… сколько? Примерно десять лет. Читая, я кашляю.
– Помнишь, дорогой Робин? Твои добрые старые дни, – сказала Эсси со своего невидимого места рядом со мной.
– Добрые старые дни, – фыркнул я. – Ты снова рылась в моих воспоминаниях, – упрекнул я – но беззлобно, потому что мы и раньше часто и без ограничений вторгались в память друг друга.
– Но ты только взгляни, дорогой Робин, – сказала она. – Посмотри, как тогда обстояли дела.
Мне не нужно было этого приглашения смотреть. Я и сам не мог оторваться. Без всякого труда узнал сцену. Пищевые шахты, где прошло все мое детство. Сланцевые шахты Вайоминга, где раздробляют породу, нагревают ее, превращая в кератоген, а затем скармливают дрожжам и бактериям, чтобы изготовить одноклеточный протеин, которым питается почти все слишком многочисленное и слишком голодное человечество. В шахтерских городках, пока живешь, невозможно избавиться от запаха нефти, а жили там обычно очень недолго.
– Я ведь никогда не говорил, что в прежние дни было хорошо, – добавил я.
– Верно, Робин! – торжествующе воскликнула Эсси. – Добрые старые дни были очень плохими. Гораздо хуже, чем сейчас, верно? Теперь детям не нужно дышать гидроуглеродным воздухом и умирать потому, что нет соответствующей медицинской помощи.