Встреча с хичи. Анналы хичи

Я не позволил ему торопить себя.
– Или другой пример, – сказал я, – религиозный. Человек, искренне верующий, обнаруживает, что Бога нет. Ты следишь за мной, Зигфрид? Он искренне верил, хотя знал, что многие умные люди не разделяют его веру, и вот понемногу он начинает убеждаться, что они правы, и наконец эти доказательства становятся настолько убедительны…
Он вежливо кивнул, слушая, но пальцы его снова начали извиваться.
– …что он наконец принимает квантовую механику, – сказал я.
Это второй момент, когда вся игра могла провалиться. И мне кажется, едва не провалилась. Голограмма сильно замерцала, и выражение лица Зигфрида изменилось. Не могу сказать, каким оно стало. Я не узнал его, лицо словно смягчилось и потеряло четкость.
Но когда он заговорил, голос его звучал устойчиво.
– Говоря о побуждениях и фуге, Робин, – сказал он, – вы говорите о людях. Допустим, интересующий нас пациент не человек. – Он помолчал, потом добавил: – Совсем. – Я подбадривающе кашлянул, потому что не знал, что последует дальше. – Допустим, эти побуждения и эмоции… гм… запрограммированы в нем, примерно так, как программируется человек, когда ему, уже взрослому, нужно изучить иностранный язык. Он изучил язык, он его знает, но усвоил не очень хорошо. Говорит с акцентом. – Он помолчал. – Мы не люди, – сказал он.
Эсси еще сильнее сжала мне руку. Предупреждение.
– Альберт запрограммирован как человеческая личность, – сказал я.
– Да. Насколько возможно. Очень во многом, – согласился Зигфрид, но лицо его оставалось серьезным. – Но Альберт все же не человек: ни одна компьютерная программа не может стать человеком. Например, никто из нас не испытывает воздействия ТПП. Когда все человечество сходит с ума от чьего-то безумия, мы ничего не чувствуем.
Почва стала очень скользкой, над трясиной похрустывал ледок; если я сделаю неверный шаг, куда мы все провалимся? Эсси крепко сжимала мне руку, остальные затаили дыхание. Я сказал:
– Зигфрид, люди все отличаются друг от друга. Но ты часто говорил мне, что это не имеет особого значения. Ты говорил, что проблемы сознания заключены в сознании и средство для решения этих проблем там же. А ты лишь помогал пациентам вынести эти проблемы на поверхность, где они могут справиться с ними, покончить с одержимостью, неврозами… и фугой.
– Да, я так говорил, Робин.
– Ты просто пинал старую машину, Зигфрид. И она от толчка снова начинала действовать.
Он улыбнулся – вымученная улыбка, но все же улыбка.
– Достаточно близко, я думаю.
– Хорошо. Позволь мне изложить свою теорию. Позволь предположить, что у этого моего друга, – я не смел тогда снова назвать его по имени, – у моего друга конфликт, который он не может разрешить. Мой друг очень умен и исключительно хорошо информирован. У него доступ к самым свежим достижениям науки, ко всем отраслям науки, и особенно к физике, астрофизике и космологии. Поскольку квантовая механика составляет основу этих наук, он принимает квантовую механику; без этого он не мог бы выполнять работу, для которой запрограммирован. Она является основой его… программы. – Я чуть не сказал «личности».
Теперь в его улыбке было больше боли, чем веселья, но он по-прежнему слушал.
– В то же время, Зигфрид, у него есть другой слой программирования. Его научили думать и вести себя, как подобает очень образованному и мудрому человеку, который умер уже давно и который не верил в квантовую механику. Не знаю, достаточно ли такого конфликта, чтобы повредить человеку, – сказал я, – но он может причинить большой ущерб… гм… компьютерной программе.
На лице Зигфрида выступили настоящие капли пота. Он молча кивнул, и передо мной встала картина прошлого: неужели Зигфрид выглядит сейчас так, как выглядел я когда-то, во время сеансов с ним?
– Возможно ли это? – спросил я.
– Это серьезное противоречие, – прошептал он.
И тут я провалился.
Лед треснул. Я по колено погрузился в трясину. Я еще не тонул, но застрял. Не знал, что делать дальше.
 
Это нарушило мою сосредоточенность. Я беспомощно взглянул на Эсси и остальных, чувствуя себя очень старым и уставшим – и не очень здоровым к тому же. Я так погрузился в специальные проблемы психоанализа моего собственного психоаналитика, что забыл о боли в животе и об онемении рук; но теперь все это напомнило о себе. Не получается. Я ничего не знаю. Я был абсолютно уверен, что вскрыл основную проблему, приведшую Альберта к фуге, но оказалось – ничуть не бывало!
Не знаю, долго ли сидел бы я как дурак, если бы не получил помощь. Она пришла одновременно от двоих.
– Взрывай, – настойчиво прошептала мне на ухо Эсси, и в тот же самый момент Джейни Джи-ксинг пошевелилась и осторожно сказала:
– Но должно было еще что-то неожиданное случиться, верно?
Лицо Зигфрида застыло. Попадание. Явное попадание.
– Что это было, Зигфрид? – спросил я. Никакого ответа. – Послушай, Зигфрид, старина, выкладывай. Что заставило Альберта броситься в пропасть?
Он посмотрел мне прямо в глаза, но я не мог понять его выражения, потому что лицо его начало расплываться. Как изображение на ПВ, когда что-то неисправно и картинка деформируется.
Расплывается? Или убегает? Опять фуга?
– Зигфрид, – закричал я, – пожалуйста! Скажи мне, от чего бежал Альберт! Или, если не можешь, сделай так, чтобы мы могли поговорить с ним!
Еще больше неясности. Я даже не мог определить, на что он смотрит.
– Скажи мне! – приказал я, и расплывчатая голографическая тень ответила:
– Кугельблитц [12].
– Что? Что такое кугельблитц? – Я раздраженно оглянулся. – Черт побери, давай его сюда, пусть он сам скажет!
– Он здесь, Робин, – прошептала мне на ухо Эсси.
Изображение прояснилось, но это уже был не Зигфрид. Аккуратное лицо Фрейда смягчилось и расширилось, превратившись в лицо дирижера немецкого оркестра, седые волосы падали на печальные глаза моего лучшего и ближайшего друга.
– Я здесь, Робин, – печально сказал Альберт Эйнштейн. – Спасибо за помощь. Не знаю, однако, будете ли благодарить меня вы.
Альберт оказался прав. Я его не поблагодарил.
Но Альберт оказался и не прав, или прав, но не по тем причинам: причина того, что я его не поблагодарил, не в том, что он сказал нам нечто очень страшное, нечто непредставимое, но потому, что, когда он кончил, я был не в состоянии благодарить его.
Мое положение, когда он начал, было немногим лучше, потому что его появление очень сильно на меня подействовало. Я был истощен. Так и должно быть, говорил я себе, потому что, Бог свидетель, давно я не испытывал такого напряжения, но мне было хуже, чем просто от перенапряжения. Я чувствовал, что приближается конец. И дело не только в животе, или руках, или голове. Как будто все мои батареи одновременно разрядились, и мне приходилось собирать все силы, чтобы сосредоточиться и услышать, что он говорит.
– То, что я испытал, не совсем фуга, как вы назвали, – говорил он, вертя в руках трубку. На сей раз ему было не до того, чтобы выглядеть комично. На нем был свитер и брюки, но на ногах ботинки, и шнурки завязаны. – Правда, что такое противоречие возникло и сделало меня уязвимым – вы поймете, миссис Броудхед, это противоречие в программе; я обнаружил, что запутался. И так как вы придали мне свойства гомеостата [13], у меня возникло непреодолимое побуждение: преодолеть неисправность.
Эсси с сожалением кивнула.
– Гомеостат, да. Но самовосстановление включает и способность самодиагностирования. Ты мог посоветоваться со мной.
– Нет, миссис Броудхед, – ответил он. – Со всем уважением, но трудность заключена в области, в которой я разбираюсь гораздо лучше вас.
– Космология, ха!
Я пошевелился, собираясь заговорить, – это нелегко, потому что моя летаргия усиливалась.