Мясная Башня. Том 1 (СИ)
— Чтобы попасть вниз, надо сначала наверх, — сказал он.
— Тут всегда так, — сказал Пим. — Ты не замечал?
— Теперь второе, — сказал Пим. — И это то, за чем ты пришел, только ты еще не знаешь.
— Говори.
— Я вышел. И вот с чем я вышел.
Он поднял обе руки и повернул их ладонями вверх.
Костя это видел много раз и раньше не спрашивал.
Руки у Пима были стариковские. Кожа висела, костяшки узловатые, на левой два пальца стояли криво и не разгибались. Такие руки бывают у людей в семьдесят, а Пиму было лет сорок с небольшим.
— Мне тридцать девять, — сказал Пим.
Костя посмотрел ему в лицо.
— Тридцать девять, — повторил Пим. — Мне было тридцать один, когда я туда упал. Вышел через двадцать девять дней, и у меня были вот эти руки. За двадцать девять дней.
— Что с тобой там сделали?
— Ничего со мной не делали, — сказал Пим. — Я сам расплатился.
— Я тебе расскажу, как это работает, только я этого точно не знаю. Я это надумал за восемь лет, а надумывать я не мастер.
— Говори как надумал.
— Ты знаешь, что вниз стоит дороже.
— Знаю. Гуга говорил, в десять раз.
— В десять, — кивнул Пим. — А теперь подумай. Я шел вниз одиннадцать дней. Не через врата, а норой. Я вообще ничего не платил. И вышел не там, где вошел. Вышел на этаж выше. То есть я поднялся.
Он смотрел Косте в лицо.
— Мне никто не выставил счета, — сказал он. — Никто не сказал, сколько с меня. И искры у меня остались все, я потом проверял. Все на месте.
— И?
— И взяли не искрами. Взяли годами, милый. С меня взяли тридцать лет рук за одиннадцать дней хода. Я это понял на второй месяц, когда не смог удержать топор.
Он опустил руки на колени.
— Потому я и на воротах. Я больше ничего не могу. Не подниму, не удержу, не ударю. Могу сидеть, смотреть, помнить, кто вошел и кто вышел, и открывать засов, потому что он на противовесе.
Костя сидел на земле у ворот и понимал, что говорить тут нечего.
— Ты поэтому не открываешь ночью, — сказал он.
— Поэтому. Если я открою и что-то войдет, я его не остановлю. Я и не убегу, у меня колени такие же, как руки. Я тебя тогда не пустил и правильно не пустил, и ты меня за это до сих пор держишь в уме с обидой.
— Не держу.
— Держишь. Твоя стрелялка меня спрашивала, восьмой ли я год ночью не открывал, и я ей ответил, и она на меня посмотрела так, что я потом два дня вспоминал. — Пим усмехнулся без веселья. — Ей можно. Она красивая и с луком. А я вот такой.
— И последнее, — сказал Пим. — Про твоего.
— Говори.
— Ты пойдешь его искать.
— Пойду.
— Я это знал с той минуты, как ты сел. — Пим взял свою тряпку. — Тогда слушай, что тебе надо про него понять. Твой человек сейчас там, где был я. Он живой. И с него уже начали брать.
Костя подобрался.
— Что брать?
— То, что у него есть, — сказал Пим. — С меня взяли руки, потому что я мужик и у меня были руки. Он у вас кто?
— Маг.
— Ну вот. Значит, с него возьмут другое.
Курт спал, когда сверху потекло.
Он не знал, что заснул. Он сел передохнуть у стены, привалился, и следующее, что он помнил, был звук: тонкий, сыпучий, шелестящий, идущий сверху и сбоку.
Он открыл глаза в темноте и понял, что сидит по грудь в чем-то новом.
Костяная мука сыпалась сверху. Много. Она шла с потолка норы струями, как песок в часах, и поднималась вокруг него, и он уже не мог свободно вытащить левую руку.
Курт задергался.
Он выдрал руку, потом вторую, и попробовал встать, и правая нога не встала, и он завалился, и мука пошла ему на плечи.
Он понял, что нора обваливается.
(«Огненная игла». Резерв: пусто. Применение невозможно.)
Огня не было. Второго раза не было. Он сидел в темноте по плечи в костяной муке, которая шла сверху, и понимал, что через минуту она дойдет до лица.
И тогда он уперся.
Он не думал в тот момент. Он поднял обе руки над головой, туда, откуда сыпалось, и уперся ладонями в потолок норы, в то место, где он поехал, и надавил вверх, всем, что у него было.
(Вы удерживаете обрушение. Собственными силами.)
Мука сыпаться не перестала. Она пошла тише.
Курт стоял на коленях в костяной муке, упершись руками в потолок, и держал его.
Он был человек с Силой один. Он не поднимал мешок картошки. Он это знал про себя и говорил это вслух при отряде, и в отряде над этим не смеялись, потому что все понимали, что это так и есть.
Он держал потолок норы четыре минуты.
Минут он не мерил. Он мерил вдохами и сбился на семидесятом. Руки у него горели, потом перестали, потом стали чужими. Потолок над ладонями шел и не шел, и он давил, и в какой-то момент понял, что уже не давит. Просто уперся и стоит, потому что убрать руки страшнее.
Сыпаться перестало.
Курт постоял еще немного, потом медленно, по одному пальцу, отнял ладони.
Потолок держался.
Он сел в муку, и его затрясло, и вот тут перед ним в темноте зажглась строка.
(Готовность: 1 % → 9 %)
Курт смотрел на нее.
Он вытер лицо тыльной стороной кисти, и на руке осталась костяная мука.
— Восемь процентов, — сказал он в темноту. — За четыре минуты.
Он посидел, глядя на цифру.
— А если бы я убрал руки? — спросил он. — Она бы стояла на единице?
Ему не ответили.
— Ага, — сказал Курт. — Понял.
Костя вернулся от ворот к своим и рассказал все.
Он рассказал про книгу Слепня и про одиннадцать случаев, и про одного вернувшегося, Пима, норы, которые идут от пади до рудников, про одиннадцать дней хода.
Бьорн выслушал молча.
Нора выслушала молча.
Дэн сказал:
— Значит, надо наверх, чтоб попасть вниз.
— Да.
— И надо двести сорок.
— Тяжко будет нам с этим, — сказал Костя. — У нас восемьдесят одна.
Нора приподняла лубок и посмотрела на него.
— Костя, — сказала она. — Давай ты сейчас сядешь и сложишь все вместе. Вслух.
— Я закончил.
— Сложи все вслух.
Костя сел.
— Десятый уровень, — сказал он. — Нам всем четверым, чтоб пройти врата. У трех девятый, у Дэна восьмой.
— Дальше.
— Двести сорок искр на карту. Или триста двадцать на проводника, и проводник в ту сторону не пойдет, значит карта. У нас восемьдесят одна, значит надо еще сто шестьдесят.
— Дальше.
— Зелья. Шесть штук по пять, значит тридцать. Значит надо сто девяносто. — Костя провел рукой по лицу и зацепил содранное. — И это без ночлега, без еды, без стрел, без того, что Хмара берет за помощь.
— Дальше.
— Три недели ты не стреляешь.
— Дальше.
Костя посмотрел на нее.
— Три дня Дэн не спит.
— Дальше, Костя.
— И с Курта берут каждый день, — сказал он. — Пим был там двадцать девять дней и вышел со стариковскими руками. Он говорит, брать начали не в конце. Он говорит, брали все время.
Нора кивнула.
— Вот теперь молодец, — сказала она.
Стало тихо. Дэн смотрел в настил и молчал.
— Сколько нам надо дней, чтоб набрать сто девяносто искр? — спросила Нора. — Как мы вчера работали, четверо целых, за десять дней мы собрали сто десять. А теперь нас четверо битых.
— Три недели, — сказал Бьорн.
— Три недели, — согласилась Нора. — Плюс дорога наверх, плюс сколько-то до темных ходов, плюс от трех до одиннадцати дней под землей.
Она посмотрела на Костю.
— Месяц, — сказала она. — При самом хорошем расчете месяц.
Костя сидел и молчал долго.
Он привык прикидывать быстро, и прикинул быстро, и от этого стало только хуже.
— Значит, мы не успеем, — сказал он.
— Скорее всего, — сказала Нора.
— Значит, надо быстрее.
— Как?
— Не знаю, — сказал Костя.
Он встал и прошел по настилу до конца и обратно, и сел снова.
— Слушайте, — сказал он. — Я вам скажу, и вы меня выслушаете. Я в это дело вас не тяну. Я его не спас, я стоял в двадцати шагах и снимал броню с дохлой твари, пока под ним осело. Это мое упущение.