Шумеры зовут домой

Паша ударил себя по щеке и протёр глаза. Хватит думать. Хватит. Это не поможет. Ему под веки как будто насыпали пыли от карандашного грифеля. Он вздохнул и пошарил рядом с собой в поисках очков.
Почему ему вообще соболезнуют?
У Паши замёрзли ноги. У себя в комнате он попытался нашарить ногами тапочки и рассердился на себя за то, что не может даже с таким простым делом справиться, не отрываясь от телефона, как вдруг споткнулся взглядом об учебник географии. На прошлом уроке Валя с ним поделился, а он случайно унёс его с собой. Обещал вернуть после праздников.
  
Паша медленно втянул воздух через нос. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох.
Нет.
Его ещё рано хоронить.
От его остановки до музея раз в полчаса ходила маршрутка – старая и полуразваливающаяся в каждом экземпляре. Ехать нужно было долго и через лес.
– Давно такого мая холодного не было, – жаловалась сидящая рядом с ним бабушка в пушистом платке. Её соседка по сиденью участливо кивала. Они могли быть как закадычными подругами, так и незнакомками. Маршрутки сближают.
Она, впрочем, была права: Паша наскоро натянул толстовку, но всё равно замёрз; за сводками новостей он как-то забыл проверить прогноз погоды. Деревья по ту сторону запотевшего окна смешались в сплошную зелёную кашу.
Остановки сменяли одна другую, а маршрутка всё ещё была полной: кто-то даже стоял, а это на местных дорогах тот ещё подвиг. Паша не понимал, куда все они едут. В этой части города уже почти заканчивалась цивилизация, если не считать самого музея и пары заправок. Никаких дачных секторов, автовокзалов и пересадок до Златоуста и Магнитки. Только дорога и глушь.
Понятнее стало, когда маршрутка остановилась.
– Конечная! – заорал водитель, и двадцать человек вышли у входа в музей.
Паша спрыгнул на землю. Его укачало на бесконечных поворотах и теперь немного мутило, но в целом жить было можно. Он осмотрелся.
Ни разу в жизни он не видел такой толпы не в центре города.
– Посмотри, посмотри, видно что-нибудь? – подёргала бабушка свою, видимо, всё-таки подругу за рукав.
– Да спокойно, Лиля, спокойно…
Паша скрипнул зубами. Это зеваки – что вы, такая драма… Как же так… А вдруг его вот прямо сейчас и вынесут?...
Нет, так нельзя. Нехорошо злиться на пожилых. Им просто нечем больше заняться. Это ничего. Дыши.
Дыши.
И на друзей злиться тоже нехорошо. Особенно без причины, потому что ты уверен, что они тебя опять простят. За улыбку. За «Да ладно, я же не серьёзно».
Дыши.
Успокойся.
Паша зажмурился.
Никаких больше бабушек, ему нужно наверх: туда, где за ограждение пытаются прорваться журналисты.
Он обогнул основную часть глазеющих, охающих и ахающих и начал подъём по длинной лестнице, конец которой терялся где-то вдали от людского и бренного. На этом этапе зеваки постепенно отсеивались – мало кому хотелось мучаться на ступеньках. Вчера многих школьников пришлось затаскивать туда чуть ли не силком, и наверх они добрались вспотевшими и раздражёнными.
И Паша не исключение.
Теперь подъём показался пустяковым. Он ориентировался на перекрикивающих друг друга людей с микрофонами и с нарастающей болью в ногах и лёгких всё больше понимал: он мимо них не прорвётся.
– Скажите, как вышло, что подросток умудрился попасть на запрещённую ко входу территорию? Разве это когда-то не было приоритетной задачей музея: обеспечить посетителям безопасный доступ в пещеры?
– Сейчас мы не можем ответить на этот вопрос. Расследование причин всё ещё продолжается.
Под жестокой канонадой вопросов стояла, пытаясь выдворить репортёров вон, измученная женщина средних лет. У неё на бейдже значилось «Администратор», и Паша ощутил острый стыд за то, что разбудил её вчера посреди ночи.
– Пожалуйста… – начала она и осеклась. – Не мешайте следствию.
Паша, меньше чем за сутки начавший понимать механизмы, которыми живёт и дышит этот подвид журналистики, поджал губы. Она была права: стоит только сказать «Уходите», как из каждого утюга польются совсем другие заголовки. «Администратор музея-убийцы прогнала репортёров: что скрывает эта контора?»
Паша попытался пробраться мимо оператора с огромной камерой и случайно споткнулся о провода.
Центр тяжести с оглушающим свистом ухнул вниз. Ещё секунда – и он полетел бы с лестницы, собрав все пройденные ступени лицом и костями.
Правосудие не позволило.
– Ты что творишь?!
Его, перепуганного до полусмерти, схватил за шкирку громадный мужчина. Равновесие вернулось в норму: падение в пропасть отменяется в пользу воспитательного выговора.
– Ты хоть знаешь, сколько это стоит?! – орал мужчина, тряся пальцем в сторону оператора с камерой. – Если бы ты мне хоть один проводок повредил, хренов маленький…
И их обоих окутал яркий, насыщенный запах вишни, дерева и Пашиных детских выходных в Екатеринбурге.
– Хватит, Илья. Дальше я справлюсь.
Мужчина поперхнулся ругательством, выпучил глаза и отпустил Пашину толстовку.
– Простите! Он просто на технику…
– Т-ш-ш-ш.
Паше на плечо легла ладонь с длинными тёмно-красными ногтями, и он моментально расслабился. Всё. Теперь всё будет в порядке.
– Это просто техника. Оставь мальчика в покое.
– Хорошо, Евлампия Аркадьевна, – мужчина вскинул ладони в воздух и отступил назад, подальше от протянувшихся к нему завитков дыма.
– Пойдём отсюда, Павел.
Слова приторной сладостью осели у него на ухе. Паша ухмыльнулся вслед ретировавшемуся мужчине, отряхнул толстовку и наконец-то развернулся к ней лицом.
– Спасибо, бабуль.
Бабушка Паши была вторым по известности человеком Подгорска после вездесущего Сафина – и, технически, не была Пашиной бабушкой. В сказках мачехи обычно сварливые и жестокие, но его матери на эту роль досталась перспективная журналистка, производящей фурор во всех кругах, где только успевала появиться.
Паша шёл за ней сквозь толпу и невольно пытался выпрямить спину. Люди расходились перед ними, как Красное море перед Моисеем.
Валя бы оценил аналогию.
– Это не лучшее время, чтобы заглянуть на экскурсию. Надеюсь, ты это и так понял, иначе у меня плохие новости о твоём умении критически мыслить.
Паша предпочёл не отвечать.
– Ты давно здесь? – спросил он вместо этого.
– Нет, – сказала Евлампия Аркадьевна. – В этом плюс делегирования задач, Павел. Тебе не нужно вставать в пять утра, чтобы быть в курсе происходящего.
Если частью делегирования были Илья с оператором, Паша начинал понимать, почему он так ответственно относился к проводам.
– Мне нужно за ограждение.
Евлампия Аркадьевна обернулась на него через плечо. Гранатовая помада в тон плаща придавала ей вид героини винтажного фильма. Она никак не ответила, но постепенно Паша заметил, что они сменили курс. Вскоре толпа закончилась – зато остались охранники. Евлампия Аркадьевна смерила их безразличным взглядом, повернулась к Паше и глубоко затянулась тонкой сигаретой. Паша дождался, пока она выпустит дым, окутав всё вокруг плотным приторным облаком.
– Это же твой друг пропал, – сказала она. – Вениамин.
– Валя.
– Валентин, конечно.
Паша кивнул. Она снова затянулась.
– Жаль это слышать. Хороший, воспитанный мальчик. Люба!
На её голос обернулась женская фигура у самого входа в музей – та самая администратор, которая так отчаянно отбивалась от журналистов, а теперь попыталась ускользнуть подальше от их внимания.
Выходит, не получилось. Она тут же – быстрым шагом, почти трусцой – направилась к ним.
  
– Лампа, Господи, наконец-то ты приехала, – жалобно и совсем не тем железным голосом, каким отвечала на вопросы, сказала женщина, обнимая Евлампию Аркадьевну за плечи.
– Рада тебя видеть. Повод неблагоприятный, но ты хотя бы жива и здорова.