Не упусти
– Куча заморочек, – повторила Сорока, но на самом деле ей хотелось сказать что-то вроде «прости, если я тоже тебя избегала».
– Честность – лучшая политика. – Клэр пожала плечами. – Я имею в виду, ничего страшного, если ты пока не знаешь, чего хочешь. Просто будь честна с ним и с собой, и эта хрень сама как-нибудь разрулится. Ты, конечно, не просила моего совета, но я знаю, что Бену в жизни приходится мириться со многим. Некоторые говорят одно, а делают другое, всякое бывает. Люди вначале его поддерживают, а потом сдуваются. Постой-ка, я сейчас похожа на его заботливую старшую сестру?
– Вообще-то да, – сказала Сорока, но снова улыбнулась. Ей нравилась Клэр. Ей нравился Бен. Все нормально. Все в порядке. Она выдумала себе ту лампочку в сарае. Глаза сыграли с ней злую шутку. Надо есть больше овощей.
– Блин, я неспециально. Уже молчу, – сказала Клэр. – Слушай, не хочешь чем-нибудь заняться после школы? Моя мама работает допоздна. Можно посмотреть фильм у нас дома или заняться еще чем-нибудь.
Сорока задумалась: если бы ее спросили неделю, несколько дней или даже пять минут назад, она бы ответила «нет». Это слово сорвалось бы у нее с языка еще до того, как Клэр закончила говорить. Но сегодня, сейчас, она задумалась. И вместо «нет» произнесла:
– Вряд ли у меня получится.
Клэр глубоко закатила глаза: – Так, если это из-за твоих заморочек или чего-то такого, то позволь сказать, что я считаю Эллисон Леффертс огромной кучей дерьма и лгуньей. Я не поверила бы ни единому ее слову, даже если бы она показала на небо и сказала, что оно голубое, поняла? Хочешь – верь, хочешь – нет.
Сорока почувствовала, как грудь наполняется чем-то похожим на счастье. И хотя она знала всю правду (или, по крайней мере, так ей казалось), Сорока ответила:
– Конечно, я зайду.
– Отлично. Мой шкафчик 309. Встретимся после уроков.
* * *Шкафчик Клэр был далеко от шкафчика Сороки, а значит, и от Эллисон. Чтобы не опоздать, Сорока пришла с рюкзаком, набитым учебниками.
– Господи, ну и нагрузила. Не хочешь что-нибудь оставить? – предложила Клэр. Она отошла в сторонку, а Сорока начала скидывать учебники в ее шкафчик. Клэр растерянно посмотрела на нее, но тут до нее дошло:
– А… Льюис – Леффертс. Ваши шкафчики рядом, да?
Сорока вдруг замерла, прижав к груди учебник:
– Просто…
– Ничего страшного. Мне бы тоже не хотелось напороться в коридоре на какого-нибудь мудака, – сказала Клэр.
Сорока немного расслабилась. Она переложила в шкафчик Клэр еще один учебник. Пальцы нащупали желтый блокнот, и она сжала его так крепко, что на ладони остались отпечатки спиральных колец, когда Сорока его отпустила.
Все вещи наконец были убраны, и Сорока обернулась. Клэр улыбалась, но грустно:
– Знаешь, однажды мне сказали, что отец покончил с собой, потому что я была недостаточно хорошей дочкой. – Она тихо рассмеялась. – Недостаточно хорошей? Как это вообще, да? Как можно быть достаточно хорошей дочкой?
Она глубоко вздохнула.
– В общем, мы с терапевтом много говорили о том, как не обращать внимания. Потому что такие вещи… гораздо больше характеризуют говорящего, чем тебя. И я думаю, так оно и есть. Это все касается только тех, кто распространяет слухи. Кто до сих пор называет Брианну кровавой девчонкой, а Люка словом на букву «п». О самих Брианне с Люком это ничего не говорит, да?
Клэр засуетилась, надела рюкзак и кашлянула:
– Я просто подумала, что должна что-нибудь сказать. В смысле я тебя понимаю. Это ведь Эллисон говорила, что отец покончил с собой, потому что я недостаточно старалась. Так что могу только представить, что она болтала о тебе.
Клэр не стала задерживаться, чтобы посмотреть на реакцию Сороки.
Она повернулась и пошла по коридору, а Сорока изо всех сил пыталась ее догнать. Ей вдруг стало стыдно, как будто она отчасти тоже виновата в поведении Эллисон.
«Это не я, – напомнила она себе. – Я этого не делала».
В ее мозгу возник другой голос: «Но останавливать ее ты тоже не стала».
* * *Они совершенно не подходили друг другу: Эллисон и Сорока. Эллисон всегда была популярной, красивой. За всю жизнь она не провела и десяти минут в так называемой «неловкой фазе». Ее школьные фотографии выдержат испытание временем как идеальный пример правильной одежды, правильной прически, правильного оттенка детского розового блеска для губ.
– Парням нравится, когда девушки пользуются блеском для губ, Сорока, – сказала однажды Эллисон. Ей было четырнадцать. Очки с сердечками, желто-белое бикини. – А особенно им нравится, когда сосешь их…
– Фу, Эллисон, – ответила Сорока, затыкая уши пальцами.
Эллисон не всегда была такой вульгарной и грубой. Они познакомились, когда им было по пять лет, на уроке плавания в местной ассоциации молодых христиан. Тогда Эллисон была тихой, нежной девочкой, которая расположила к себе Сороку, всегда делясь с ней половинкой сыра-косички. Но с Эллисон что-то случилось лет в одиннадцать или двенадцать.
Она стала одержима собственной самооценкой, которая полностью зависела от того, как она выглядела и сколько людей хотели с ней дружить. Она стала настоящим мастером по созданию собственного образа, ее эстетика была тщательно вырезана из журналов и вставлена в папку, спрятанную в самых глубинах ее души. И хотя она еще отчаянно цеплялась за Сороку, уже тогда Эллисон начала создавать группки из других друзей. Сорока замечала это, но ничего не говорила. Если она начинала расспрашивать Эллисон, то ад вырывался на свободу. Однажды Эллисон зашла так далеко, что швырнула обеденную тарелку над головой Сороки в стену, так же, как в куче фильмов.
Почему? Потому что Сорока предложила Эллисон попросить у отца денег, чтобы купить конфет на заправке на углу. Они делали так тысячу раз, но Эллисон сказала нет. А когда Сорока надавила на нее, та швырнула тарелку, грязную от остатков лазаньи. Куски сыра и овощей разлетелись во все стороны.
После этого Эллисон опустилась на колени (точно так же, как в фильмах – хорошо отработанная поза крайнего волнения, будь то гнев, счастье или смущение) и заплакала, закрыв лицо руками и тяжело вздымая плечи.
– Прости, – всхлипывала она. Им было по четырнадцать? Тринадцать? Годы слились в одно пятно.
Сорока подобрала осколки тарелки голыми руками, стараясь не порезаться, ногой открыла крышку мусорного ведра Леффертсов и все выкинула.
Они немного подождали, но дома был только мистер Леффертс, который засел у себя в кабинете на другой стороне дома. Через несколько секунд стало очевидно, что он ничего не слышал.
А раз никто не услышал, то можно притвориться, будто ничего и не было.
Сорока стояла над Эллисон, и на мгновение, на короткое мгновение, она словно прозрела и увидела, как что-то в ее подруге, что-то очень важное, хрупкое и нежное надломилось. Она глядела в Эллисон, словно кожа подруги стала прозрачной. Сорока увидела, что сердце Эллисон разбилось, а из него вывалилось нечто очень неприятное. Сороке стало ее жалко, несмотря на то, что несколько минут назад Эллисон чуть не проломила ей череп тарелкой. Она наклонилась и положила руки на колени Эллисон.
– Пожалуйста, прости, – повторяла Эллисон.
– Что с тобой происходит?
Но тот вопрос, который Сорока должна была задать (и задала бы, если бы могла вернуться в этот день снова), был намного сложнее: «Почему ты охотнее швырнешь мне в голову тарелку, чем попросишь у отца десять-двадцать долларов?»
– Прошу, прости, – повторила Эллисон, все еще плача. – Пожалуйста, только папе не говори, ладно?
– Не скажу, – ответила Сорока. Она обняла Эллисон и крепко прижала к себе. – Обещаю.
Почему это не она плачет от того, что Эллисон швырнула тарелку ей в голову? Если бы Эллисон попала, то могла бы сломать нос, рассечь лоб или выбить глаз.
Может быть, потому, что, глядя на Эллисон, Сорока по-прежнему видела единственного ребенка в классе по плаванию, который не засмеялся, когда Сорока не успела выбраться из бассейна, чтобы добраться до туалета, и струйка мочи потекла по ногам, заставив ее замереть на краю воды.