Не упусти
– Поешь что-нибудь, – прошептал Бен Сороке, наклоняясь ближе. – Миссис Хендерсон вышла на охоту.
Сорока оглядела столовую: естественно, школьный психолог ходила от стола к столу, рассматривая обеды школьников.
Сорока демонстративно откусила от своего сэндвича.
– Шпашибо, – пробормотала она Бену.
– Не за что. Как день?
Сорока посмотрела на него. У Бена было открытое честное лицо, на котором читались все мысли. Сороке это нравилось.
– Устала, – ответила она. Прошлой ночью Сорока почти не спала. Она пролежала в постели несколько часов, уставившись в потолок и ощущая тяжесть ночи, как будто ее можно было измерить на весах.
– Ты и выглядишь усталой, – сказал Бен. – Вот, держи.
Он протянул ей остатки своего кофе. До встречи с Беном Сорока почти не пила кофе, но теперь он часто с ней делился. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разлилось по груди и животу.
Она сидела за этим столом, с этими людьми, всего полгода, но ей было с ними уютно. Они остро осознавали несправедливость мира, старшей школы Дали и свою непохожесть на остальных. Они не знали всей истории Сороки, но слышали шепот, который преследовал ее в каждом коридоре: шлюха.
– Спасибо, – снова сказала Сорока, на этот раз за кофе. Бен толкнул ее плечом.
– Не за что, Мэгс, – сказал он. Разные имена для разных людей.
Для учителей она Маргарет.
За этим столом – Мэгс.
Для себя, мамы,
отца, сестры и Эллисон– Сорока. [1]* * *У Бена и Сороки после обеда была история, поэтому они вместе шли окольным путем, о котором Бен никогда не задавал вопросов (чтобы избежать шкафчика Эллисон). Сорока плохо знала Бена до того, как подсела к ним за стол, но теперь их можно назвать друзьями, хоть они и виделись только в столовой и в коридорах между столовой и классом истории.
Минуту они шли молча, пока они не добрались до фонтанчика с водой, где Бен остановился, чтобы сделать глоток.
Выпрямившись, он сказал:
– Ты думала о задании мисс Пил?
Сорока уже полгода не следила за историей. Она не могла с уверенностью сказать, что они сейчас проходили – Первую мировую или Вторую, а может, холодную войну, или вовсе не войну, а просто калифорнийскую золотую лихорадку или что-то в этом роде.
– О задании? – повторила она.
– О финальном проекте, – сказал Бен. Он немного подождал, но по глазам Сороки было видно, что она так и не вспомнила. – Она говорит о нем с января, ты правда не…
– А, да, точно, – откликнулась Сорока. Это был самый безопасный ответ. Бен вздохнул с облегчением.
– В общем, я хотел спросить, не хочешь ли ты поработать со мной в паре?
– Конечно.
– Есть идеи на эту тему?
– Я пас. Может, ты выберешь?
– Как насчет… Амелии Эрхарт? И под критерий подходит, сама понимаешь, – «Женщины, которые положительно повлияли на историю».
– Отлично.
– Круто, – сказал он. А потом, так тихо, что она едва его расслышала, добавил:
– Эй… У тебя что-то случилось?
– В смысле?
– Ты и всегда молчалива. И в этом ничего такого! Но сегодня ты кажешься даже тише, чем обычно.
Он отошел в сторонку, когда старшеклассник, которого Сорока не знала, остановился у фонтанчика с водой. Тот сделал глоток, отстранился, перевел взгляд с Сороки на Бена и сказал:
– На твоем месте я бы не стал пить после нее.
Сорока почувствовала, как щеки запылали, когда парень исчез в переполненном коридоре. Бен будто хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.
Наконец, он откашлялся и произнес:
– Это было так… Мне жаль.
– Ой, да ничего. Все в полном порядке. Я держу себя в руках.
– Правда? Все до сих пор… болтают всякое?
Сорока тихонько рассмеялась, и ее смех больше походил на насмешку.
– Ты же сам все слышал, – сказала она через секунду.
– Я не слушаю, – сказал он серьезно. – Я уже давно научился не слушать.
– Но ты все равно слышал.
На это он слегка ухмыльнулся.
– Справедливо, – ответил он. – И до сих пор слышу. Но не слушаю.
– Но мог бы. – Она пожала плечами. – Все, что обо мне болтают, правда.
Бен склонил голову набок, словно посмотрел на нее под другим углом. Затем чуть нахмурился и сказал:
– Ни на секунду в это не поверю.
* * *После финального звонка Сорока прождала полчаса в классе алгебры, а потом пошла к своему шкафчику и, как обычно, оставила там все учебники. Теперь в рюкзаке было почти пусто: там лежали только ключ от дома, желтый блокнот и мобильный телефон, которым Сорока не пользовалась уже несколько недель.
Она зашла в продуктовый.
В городе было два продуктовых: «Бейкер Фармс» и «Кентс».
Эллисон работала в «Бейкер Фармс». Сорока пошла в «Кентс».
В заднем кармане лежала мамина кредитка. Она точно знала, сколько денег было на карточке, потому что забирала ярко‐красные счета, которые приходили по почте каждый месяц. Сорока вносила минимальный платеж по карте деньгами, украденными из кошелька матери, чтобы счет не заблокировали. Теперь, когда Энн‐Мэри отказалась от всех своих обязанностей, у Сороки появилось множество мелких забот, но она ловко с ними справлялась.
Ее сестра Эрин…
Сорока не любила думать о сестре.
Эрин больше не собиралась бороться с этими трудностями. Где-то год назад Эрин рассказала Сороке, как плохо когда-то обстояли дела. Сестра старше Сороки на шесть лет. Сорока не помнила мамин прошлый запой, потому что была тогда совсем маленькой.
Эрин сказала, что если мать когда-нибудь снова начнет пить, то она уйдет.
И сдержала слово.
Жила она не то чтобы далеко – Эрин училась в колледже Фэрвью, всего в тридцати милях от Дали, но Сорока чувствовала себя так, словно находилась в другой стране, на другой планете. Казалось, что Эрин умерла, и никому не пришло в голову позвать Сороку на похороны.
Она не знала, что хуже.
Отец, который звонил каждый вечер в шесть часов, чтобы напомнить ей о своем голом розовом теле посреди раскиданных вещей и о том, как он пытался обнять ее, когда наконец оделся – его рубашка прилипла к взмокшей коже, волосы безвольно падали на лицо, по щекам текли слезы, а изо рта – извинения.
Или сестра, которая никогда не звонила.
Сестра, которая сменила номер телефона.
Сестра, которая сказала ей напоследок: «Прости, ладно? Но я не могу жертвовать своим психическим здоровьем только потому, что ты еще недостаточно взрослая, чтобы уйти. Позвони, когда тебе исполнится восемнадцать».
Сорока мысленно сверилась со списком продуктов, который держала в какой-то легкодоступной части своего мозга. Десяток коробок макарон с сыром или чего-то подобного, молоко, масло. Средство для мытья посуды.
Но как Сорока позвонит Эрин, когда ей исполнится восемнадцать, если даже не знает ее номера? Вернется ли Эрин за ней?
Она вспомнила завядшую вонючую брокколи в пустом холодильнике. Когда же Сорока последний раз ела зелень? Она смутно слышала, как какой‐то консультант спросил, не нужна ли ей помощь, но проигнорировала его. Тот пожал плечами и ушел.
Сорока схватила необходимое, уже забыв о брокколи, и взяла крохотный апельсин, собираясь съесть его по дороге домой, чтобы не заболеть цингой.
«Цингой? – подумала она. – Ты барахтаешься в таком дерьме и беспокоишься о цинге?»
* * *Вечером было недостаточно тепло, чтобы плавать в бассейне, но Сорока все равно пошла на задний двор, почистила бассейн от утонувших раздувшихся жуков и насыпала больше химикатов, чтобы уничтожить все зимние микробы. Она вывалила жуков из фильтра в траву и оттащила к мусорным бакам за домом искромсанного надувного лебедя.
Садовый сарай она обошла стороной. Он заполнен вещами отца, которые тот не успел упаковать: газонокосилка, походное снаряжение и лыжные палки – все это было обмотано сложной сетью паутины.