Не упусти

– Не знаю, возможно.
И как будто мысль о том, чтобы заказать китайскую еду, утомила ее, Энн‐Мэри откинула голову на спинку салона и закрыла глаза.
Глухой стук по крыше дал Сороке понять, что Здешний приземлился на автомобиль.
– От меня так просто не отделаешься.
* * *
На следующее утро Сорока обнаружила, что ее мать проснулась раньше нее и готовит завтрак, напевая себе под нос и переворачивая омлет на плите.
  
Это настолько поразило Сороку, что сбило с толку – неужели она спит? Может, у нее галлюцинации? Неужели она перешла в Близь, сама того не осознавая? Но при ближайшем рассмотрении это действительно оказалась Энн-Мэри – не совсем Энн-Мэри, в комплекте с синяками и темными кругами, которые до сих пор красовались у нее под глазами.
Но в холодильнике не было ни одного яйца, не говоря уже об апельсиновом соке и нарезанной дыне, которые теперь лежали на кухонном столе.
– Мам?
Энн-Мэри подпрыгнула на месте, потом рассмеялась и выключила горелку. Она положила омлет на тарелку, где на соседней уже ждал другой.
– Я тебя не разбудила? Я встала рано и решила немного пройтись по магазинам. Надеюсь, ты в настроении для яиц.
Была ли Сорока в настроении для яиц? Если честно, она не могла сказать. Она даже не помнила, когда в последний раз ела яйца, и вот Энн‐Мэри подошла к столу и положила свежий, обжигающе горячий омлет на тарелку с тремя ломтиками дыни и золотисто‐коричневым тостом.
– Если что, джем в холодильнике. Я купила клубнику и ежевику, – сказала Энн-Мэри, как будто это было обычное утро, как будто она готовила завтрак каждый день последние полгода, как будто для нее было совершенно логично встать раньше Сороки, одеться и не напиться.
Сорока села, не став доставать джем, а мать устроилась напротив нее и принялась резать омлет.
– На улице красиво, – сказала Энн-Мэри, кладя на тост кусочек омлета и откусывая. Маргарет видела перед собою лишь идеальный слепок зубов матери на куске хлеба. Энн-Мэри жевала и глотала. – Я подумала, что можно после школы чем-нибудь заняться. Может, сходим в торговый центр? Уверена, тебе не помешает летняя одежда. У тебя давно не было ничего нового.
Кредитные карты Энн-Мэри были на волосок от закрытия, поэтому Сорока недоумевала, где ее мать собирается взять деньги, чтобы купить дочке что-нибудь новое.
У Энн-Мэри была работа – если можно так сказать. Она работала в парфюмерном отделе единственного универмага в жалком торговом центре Дали. Но в марте ее перевели с полного рабочего дня на неполный, потому что она слишком часто брала больничные (пила), и Сорока давно не видела, чтобы к ним на почту приходили чеки с зарплатой.
Будто догадавшись, о чем думает дочь, Энн-Мэри тихо сказала:
– Я звонила в магазин сегодня утром. На этой неделе мне разрешат несколько смен. Я сказала… сказала, что последнее время нам пришлось тяжело. Но готова собраться с силами. Я ведь не могу вечно сидеть и страдать, правда?
Сорока, честно говоря, считала, что именно этим мать и собиралась заниматься, но не стала озвучивать. Она просто сказала:
– Конечно, мам. Можно пойти в торговый центр. Если хочешь.
– Мне бы очень хотелось, – сказала Энн-Мэри.
В школе Сорока сосредоточилась на том, чтобы стать призраком. Здешний иногда был рядом, а иногда нет, и Сорока подумала, что он каким-то образом использовал себя как плащ, чтобы скрыть ее от любопытных глаз. Во всяком случае, мистер Джеймс не разговаривал с ней перед уроком английского, никто из учителей не вызывал ее к доске, а в коридорах никто не называл шлюхой, и даже Клэр или Бен за обедом, казалось, не замечали ее. Бен только пододвинул к ней кофе, который Сорока с удовольствием выпила. Когда после этого они вместе отправились на историю, плащ был снят, и Бен подтолкнул ее под руку.
– Как твоя мама? – спросил он.
– Ей гораздо лучше, – сказала Сорока. – Мне очень жаль, что ты…
Но она не знала, о чем жалеет. Что он их видел? Что он еще раз заглянул в те неприятности, которые Сорока называла жизнью? Сначала слухи в школе, а теперь это.
Ее мать так много выпила, что ее пришлось увозить с мигалками и сиренами.
– Я не знал, стоит ли об этом говорить, – признался Бен, – но я, конечно, беспокоился о тебе. Чуть не написал тебе вчера вечером, но… не знаю. Если что, я рядом. Если вдруг захочешь о чем-нибудь поговорить. Хорошо?
– Спасибо. Честно, я в порядке.
Сорока была благодарна, что к тому моменту они уже дошли до кабинета истории, и она устроилась за своей партой, снова позволив плащу на нее опуститься. Сорока достала желтый блокнот, тот самый, который, как сказал Здешний, ей больше не нужен, тот, который она вытащила из ящика этим утром, потому что не могла вынести мысли о том, что он будет далеко от нее, открыла новую ручку и просто, на всякий случай, написала:
 
Моя мать никогда не напивается до смерти. Она никогда не попадает в больницу с синей кожей и синяками от капельницы. У нее есть работа. Она водит меня по магазинам. Все отлично.
 
Сорока закрыла блокнот и положила руку на стол ладонью вверх.
На ней появилось что-то крошечное, почти нереальное.
Здешний посмотрел на Маргарет и подмигнул.
Какое интересное ощущение.
Сорока не чувствовала его так давно, что едва смогла понять, что это такое.
Ощущение безопасности.
Теперь она могла поднять его и зажать в руке.
  
И лучше молчать
 
В пятницу мистер Джеймс сел за стол напротив Сороки и сложил перед собой руки. Она поняла, что не сделала того, о чем он просил. Не писала эссе.
Вместо этого каждый день она практиковалась в том, чтобы становиться невидимой, и каждый вечер ходила в Близкий, ужинала со своими тамошними родителями, своей тамошней сестрой, а потом возвращалась в реальный мир, едва сдерживаясь, чтобы не разболтать свою тайну мирового масштаба.
Во вторник она ходила с Энн-Мэри в торговый центр. Они ничего не купили.
Энн-Мэри, верная своему слову, выходила в парфюмерный отдел по средам и пятницам и собиралась снова пойти туда вечером.
Ей дали паршивые смены, сказала она, потому что у нее был паршивый послужной список в качестве сотрудника.
А потом она рассмеялась, как смеются люди, которые признаются в чем-то тяжелом, но правдивом.
Сорока почувствовала, что съеживается под пристальным взглядом мистера Джеймса, хотя он еще ничего не сказал, а только смотрел на нее неодобрительным взглядом, которому, должно быть, учат всех учителей в магистратуре, перед тем как пустить в класс.
– Маргарет, – сказал он и сделал драматическую паузу. Этому его тоже учили. Сорока была хорошо знакома с драматической паузой и научилась держать в это время язык за зубами. Она была невосприимчива к ее силе.
– Мама была в больнице, – сказала она, – вот почему меня не было в понедельник.
Мистер Джеймс немного смягчился:
– Мне очень жаль это слышать, Маргарет. Теперь все в порядке?
– Она диабетик, – сказала Сорока, не зная точно, откуда взялась эта ложь, просто понимая, что та полностью сформировалась на кончике языка.
– Должно быть, для тебя это очень тяжело.
– Надо сказать, да, – ответила Сорока. – Тяжело.
– Если бы ты пришла поговорить со мной об этом, я, конечно, дал бы тебе поблажку.
– Об этом нелегко говорить.
– Это я понимаю. Конечно, понимаю. Но, учитывая твою ситуацию и тот факт, что ты уже несколько месяцев не делаешь домашнюю работу…
– Я прочла рассказ, – перебила Сорока, – про Конни и Арнольда Френда.
  
– Да, и мы договорились, что ты напишешь о нем сочинение.
– Но моя мать…
– Я не такой суровый, Маргарет. Прошу прощения, если кажется, что такой. Я не лишен сочувствия. Но не могу позволить тебе продолжать сидеть у меня на уроке день за днем и ничего не делать. Итак, это твой последний шанс: сочинение должно быть на моем столе в пятницу, через неделю после сегодняшнего дня, хорошее сочинение. Теперь я задам количество слов. Две тысячи. Двойной интервал. По полной программе. Или оно будет у меня на столе в пятницу, или ты провалишь английский. Я хочу, чтобы ты предельно ясно поняла, Маргарет. Это понятно?