Не упусти

Во всяком случае, Бен без труда ее узнал и даже сделал жест, будто собирался ее обнять, но Сорока была благодарна, что он передумал и вместо этого поправил ремни на рюкзаке.
– Привет, – сказал он.
– Привет, – ответила Сорока.
– Хорошо на улице, да?
– И правда хорошо.
– Чем ты сегодня занималась?
– Да ничем особенным. Так, постирала. А ты?
– Помогал родителям во дворе, – сказал он. – Кажется, я немного обгорел.
  
Он поднял руки, которые действительно стали бледно-розового оттенка.
– Алоэ, – посоветовала Сорока. А потом несколько минут размышляла, не стоит ли вместо книг об Амелии Эрхарт почитать руководство о том, как стать хорошим собеседником, потому что вот это «алоэ» никуда не годилось.
– Ну что, зайдем? – спросил Бен.
Они нашли свободную кабинку в дальней части библиотеки. Сорока достала из сумки книги об Амелии Эрхарт и положила на стол.
– Ну, с чего начнем? – спросил Бен.
– Даже не знаю. – Сорока пожала плечами. – Интересно, что никто до сих пор не знает, что с ней случилось. И это несмотря на то что поиски продолжаются, понимаешь? В смысле, на этой неделе ученые считают, что нашли ее кости, на следующей вдруг находят ее на старой фотографии. Но никто до сих пор не знает наверняка.
– И это печальнее всего.
– Мне так не кажется, ведь это значит, что она могла выжить. Могла все это разыграть, чтобы исчезнуть. Начать новую жизнь где-нибудь в другом месте.
– Если на минутку забыть, что твой сценарий крайне маловероятен, – сказал Бен, улыбаясь, – то зачем ей вообще так делать? У нее же был муж, было все.
– У каждого есть причина хотеть изменить жизнь, – тихо сказала Сорока.
Она не собиралась откровенничать, тем более так едко и остро, но так уж вышло.
Едко, остро и абсолютно честно.
Бен посмотрел на нее так, словно хотел о чем-то спросить. Но потом покачал головой, почти незаметно, и сказал:
– Думаю, об этом и можно сделать наш проект. Я имею в виду, ты права – многие строят догадки о том, что с ней случилось, но пока ничего не доказано. Мы могли бы исследовать основные теории и, возможно, вычислить вероятность каждой. Коэффициент вероятности, что-нибудь такое.
– История и без того плохая, а ты еще хочешь привнести в нее математику? – пошутила Сорока.
Бен рассмеялся:
– Вероятности завораживают.
– Конечно, конечно.
Они провели в библиотеке почти четыре часа. Сорока не обедала и не завтракала, и у нее заболел живот, пока она ехала на велосипеде две мили к дому. Домой она приехала уже после пяти. Сорока приготовила себе ужин, не включая лампы на кухне, чтобы насладится последними лучами солнца, проникающими через окно.
Пока кипела вода с макаронами, Сорока глядела в окно. Все по-прежнему было нормально.
Мир был тихим и обычным.
После ужина она займется сочинением для мистера Джеймса. Он хочет, чтобы Сорока сдала его на следующей неделе, и она твердо решила сделать это раньше, чтобы показать ему, как ей не хочется остаться на второй год.
Она налила стакан лимонада из кувшина, который оставила в холодильнике, и плеснула туда водки.
Коктейль был слабее, чем прошлой ночью, лишь привкус обжигающей водки в противовес сладости лимонада.
Сорока ела макароны с сыром на кухне, стоя над раковиной. Глаза то и дело возвращались на задний двор, просто проверяя, на всякий случай.
Ничего необычного.
Доев, она переоделась в купальник и перенесла коктейль к бассейну.
Ей нравилось тихое оцепенение после первых нескольких глотков, волна спокойствия в груди разливалась все дальше и дальше, к пальцам рук и ног. Было особенно приятно лежать на матрасе-пицце, наслаждаясь последними лучами солнца, которые просачивались сквозь деревья на заднем дворе.
Она сделала еще один большой глоток водки с лимонадом, скатилась с матраса и позволила воде поглотить ее.
Какое точное слово «поглотить» – вода скользнула по голове и сомкнулась. Когда Сорока провела по голове руками, волосы показались шелковыми. Она чувствовала, как вода дергает ее за уголки глаз и рта, заливается в уши, пытается пробиться внутрь.
Она вынырнула после сорока восьми ударов сердца, глубоко вдохнула вечерний воздух и снова провела руками по лбу, приглаживая мокрые волосы.
Открыв глаза, Сорока подумала, что ей померещилось. Она быстро заморгала, чтобы стряхнуть воду с ресниц, и каждый раз, когда моргала, ждала, что он исчезнет, но он не пропадал, а все также упрямо стоял на заднем дворе с безвольно опущенными руками и смущенным выражением лица, на котором отражалось так много чувств: боль, потерянность, одиночество и непонимание того, как он здесь оказался.
– Папа? – спросила она, и это слово отразилось от поверхности бассейна и прозвучало в тишине гораздо громче, чем ожидалось.
Отец ответил не сразу. Он просто смотрел на нее. Однажды, когда Сорока была еще совсем маленькой, она открыла шкафчик под раковиной, где родители держали пластиковый контейнер для переработки отходов. Мама забыла вернуть детский замок на шкаф и вышла в другую комнату, а Сорока тут же заковыляла к шкафу и открыла его. Она смотрела на бак с мусором так, словно это был сундук с неприкасаемыми, бесценными сокровищами. Рассмеявшись, она сунула туда руки. Смех превратился в визг предательской боли, когда что-то острое вонзилось в палец. Она вытащила руку. Повсюду была кровь.
Первым прибежал отец. Он взял Сороку на руки, посадил на кухонный стол и осмотрел рану с озабоченным, но решительным видом.
– С тобой все хорошо, – пробормотал он, когда Сорока завыла, закинув голову и упершись крохотными ножками ему в грудь. – С тобой все будет хорошо.
Мелкий порез сильно кровоточил, но был не очень глубоким. Отец промыл его водой с мылом, обмотал палец бинтом и дал фруктовый лед.
После этого она целый год показывала всем «бо-бо» на пальце, даже когда порез полностью зажил, и ничего уже не было видно.
Сердце Сороки неприятно сжалось в груди. Она помнила острую боль в пальце так же отчетливо, как будто это случилось минуту назад.
– Сорока, – сказал отец.
В вечернем свете все казалось бледным. Отец, вода в бассейне, задний двор. Сорока побледнела как привидение и удивилась, что он вообще ее видит.
– Что ты тут делаешь? – шепнула она.
Ей казалось, что она разделилась на две Сороки: одна счастлива – плавает в бассейне, пьет водку с лимонадом и заводит друзей, а другая попала в ловушку времени почти полгода назад и теперь, когда смотрит на своего отца, по-прежнему видит только бледно-розовый цвет его голого тела.
Две Сороки бушевали: первая была вне себя от радости, что снова видит отца. Больше всего на свете ей хотелось вылезти из бассейна и подбежать к нему в мокром купальнике. Второй Сороке казалось, что она никогда в жизни не сможет вдохнуть свежий воздух полной грудью.
– Я так по тебе скучал, – сказал он.
Отец сделал шаг к бассейну, и она отодвинулась подальше, сохраняя дистанцию между ними, поднимая рябь на воде. Вид у него был дикий, будто он не спал.
– Тебя не было полгода, – сказала она.
– Твоя мать очень ясно дала мне понять, что…
– Полгода. И тут ты просто появляешься, как сталкер, и думаешь, что это все исправит?
– Я не… Я не собирался… Я звонил.
– Точно. Ей. Ты забыл, что это я тебя застукала?
Он поморщился, как будто она пролетела расстояние, разделявшее их, и дала ему пощечину. Она подумывала так сделать, но просто была не готова подойти так близко.
– Сорока, я совершил ужасную, ужасную ошибку, – сказал он.
– Они больше с нами не разговаривают. Ты об этом знал? Никто больше не будет с нами разговаривать.
  
– Кто?
– Она добралась до них первой. Все почему-то думают, что это мы плохие. На День благодарения мы смотрели телевизор и ели клюквенный соус из банки. Мы никому не нужны.
– Сорока, я об этом не знал.
– Ты знаешь, что Эрин ушла? Ты знаешь, что мама в больнице?