Храмы веселья

Нелли рассчитывала обнаружить старые пыльные бумаги. Договор аренды, завещание. Она не ожидала найти клад. Королевскую сокровищницу. Бриллианты, рубины, сапфиры, опалы и гранаты. Кольца и броши, браслеты и обручья. Запонки и ожерелья, изумрудную тиару в русском стиле, жемчужное колье в пять нитей. Камеи, кораллы, пару прекрасных аквамариновых серег-подвесок, многорядный опаловый браслет с рубинами и бриллиантами.
  
Что за тайную жизнь вела неприметная домовладелица, чтобы собрать такие сокровища? Нелли предпочла не строить догадок. Лишь позже она узнала, что добрейшая старушка-хозяйка на самом деле была скупщицей краденого для лондонских банд и эти драгоценности уже не раз переходили из рук в руки. Нелли не могла не восхититься тихим двуличием старушки. Это был урок мимикрии.
Что же до угрызений совести, то Нелли уговаривала себя, что, возможно, хозяйка, знай она, что скоро умрет, сама подарила бы драгоценности жиличке. Маловероятный, но утешительный сюжет. Нелли, ступая с раскаянием, поднялась по лестнице к себе и послала Эдит за доктором для домовладелицы.
– Она заболела? – спросила Эдит.
– Очень сильно, – ответила Нелли.
Позднее Нелли думала, что, похоже, гадала не хозяйке, а себе, ибо великие перемены и впрямь пришли. Кокеры попрощались с «большевистами» (те двинулись в путь через всю Европу к своей революции) и съехали с Грейт-Перси-стрит, пока их не выставил сын хозяйки и пока ее преступные дружки не явились за пропавшей добычей. Много лет (возможно, и по сей день) Нелли озиралась на улице, гадая, не пронюхали ли воры, что она прикарманила их добычу, и не готовятся ли отомстить.
Семья сняла подвал с плесенью и мышами на Тотнем-Корт-роуд. Моппета взяли с собой, и он оказался превосходным крысоловом, с лихвой отрабатывая свое содержание. В качестве епитимьи Нелли решила продать самую полюбившуюся ей вещь – роскошное аметистовое ожерелье начала XVIII века – знакомому ростовщику, сторговавшись до кругленькой суммы в пятьдесят фунтов. Нелли была мастерицей торговаться. Остальное она припрятала, чтобы продавать поштучно по мере надобности. В делах Нелли была прижимиста. Каждое начинание, считала она, должно финансировать следующее. Бизнес рождает бизнес.
Нелли наткнулась на объявление в «Газетт» от некоего Ягера. Он оказался неотесанным мелким мужчинкой, похожим на хорька, но явно смыслил в своем деле. Во время войны он устраивал «танго-чаепития» в подвале в Фицровии, но мода на танго прошла, и он искал компаньона для организации thés dansants [5]. Вместе Нелли и Ягер нашли цокольное помещение – по сути, подвал – на Литтл-Ньюпорт-стрит возле Лестер-сквер и вложили немало денег в его обустройство, после чего стали продавать абонементы по два шиллинга за вечер танцев и угощения. Назвали заведение «Танцевальный зал Ягера».
В «Савое» – обители шампанского и орхидей – брали по пять шиллингов, и Нелли полагала, что там подавали изысканные закуски. «Танцевальный зал Ягера» предлагал более сытный thé – кексы в глазури, сэндвичи, лимонад и нечто под названием «Кровь турка», ярко-розовое пойло из лимонада, ангостуры и кармина. Разумеется, лицензию на алкоголь они брать не стали. Поначалу они соблюдали закон, но потом решили, что, если не станут подавать выпивку, это сделает кто-нибудь другой. Так что они тоже начали.
Чтобы облегчить переход границы между законным и преступным, Ягер взял в проводники некоего Артура Мэддокса, детектива-сержанта из участка на Боу-стрит. Мэддокс был легавым полезного толка и за определенную еженедельную мзду закрывал глаза на отсутствие лицензии и предупреждал Ягера с Нелли о готовящихся облавах.
«Танцевальный зал Ягера» взлетел, как ракета; там плясали до упаду под джаз и фокстрот рэгтайм-оркестра. Словно, пока ярилась война, люди жаждали только одного – веселиться. Шла весна 1918 года, и все устали от бессмысленной бойни.
Для Нелли это стало откровением. Она не могла не заметить, что многие мужчины под утро уходят домой с танцовщицами, с которыми еще несколько часов назад были совершенно незнакомы.
– Юные леди получают за это отличные чаевые, – флегматично заметил Ягер. – Их можно понять, правда?
В ночь перемирия в темных углах зала попросту совокуплялись – опять-таки партнеры, незнакомые друг другу. На улицах творилась оргия.
– Сношения, – еще флегматичней изрек Ягер. – На них мир держится, а? Лучше, чем убивать друг друга. Трахаться – природное занятие, скажешь – нет?
Нелли передернуло от этого слова, но волей-неволей пришлось согласиться. Столько народу полегло на войне, что она подумала – пытаясь облагородить низменную вульгарность происходящего, – уж не следуют ли веселящиеся инстинктивному позыву пополнить численность своего биологического вида. Как лягушки.
Видимо, ей стоило свыкнуться с понятием «веселье». Сама она его не жаждала, но была вполне готова обеспечивать его другим за определенную плату. Нет ничего дурного в том, чтобы хорошо проводить время, если ей самой не приходится в этом участвовать.
Одна из танцовщиц – ирландка Мод – умерла той ночью от передозировки опиума. Нелли нашла ее, скорченную, за стойкой бара в предрассветный час.
Ягер куда-то подевался, и Нелли мобилизовала парочку грубоватых солдат в увольнении, чтобы вынесли девушку. Расплатилась с ними бутылкой виски за труды.
– Куда ее? – спросил один.
– Не знаю, – ответила Нелли. – Пошевели мозгами. Попробуй реку.
Нелли рассчитала, что, если повезет, река протащит труп через эссексские болота и вынесет в море. Тех солдат Нелли больше не встречала и понятия не имела, последовали ли они ее совету. «С глаз долой – из сердца вон» – одно из полезных присловий, которыми она руководствовалась в жизни.
Ягер был для Нелли всего лишь ступенькой в будущее, возможностью набраться опыта. Она обдумывала план пограндиознее. После перемирия она продала Ягеру свою долю в танцзале за пятьсот фунтов. Потом там несколько раз случались облавы, Ягера признали виновным в «продаже опьяняющих напитков» и в том, что превратил зал в «пристанище для женщин дурной репутации». Каждый раз ему впаивали штраф в триста двадцать пять фунтов. После четвертой облавы кряду Ягер признал поражение и ушел из клубного бизнеса.
* * *
На прибыль от «Танцевального зала Ягера» Нелли в приступе ностальгии по парижской юности открыла кабаре-клуб («Кабаре-интим», как она его называла) под названием «Moulin Vert» [6] («Мулинвёрт» для не знающих французского).
Арендовав грязный подвал на Брюэр-стрит, Нелли сделала из него дворец – позолоченная отделка, пружинящий танцпол, столики в стиле монпарнасских кафе вдоль стен зала. У нее сложилось определенное видение – «мизансцена», как выразилась она, обращаясь к ветерану «Полка художников» [7], которого наняла расписывать помещение. Он создал стенные росписи в духе Ренуара.
– Можно подумать, что ты на парижской улочке, – сказала Нелли и в несвойственном ей порыве щедрости отвалила художнику лишних пять фунтов.
На историческую сцену ворвались ревущие двадцатые, и «Moulin Vert» открылся с помпой. Между кабаре-номерами (их исполняли бывшие артисты вест-эндских театров) посетители танцевали, а после полуночи подтягивался почти весь кордебалет театра «Гэйети» [8]. Нелли наняла цыганский оркестр – не французский, конечно, но достаточно иностранный для публики «Мулинвёрта». Рекой лились и спиртное, и деньги. Облавы случались редко: сержант Мэддокс продолжал работать на Нелли.
  
Через несколько месяцев после открытия Нелли услышала, что художник, расписавший ее стены, застрелился. Многие солдаты не находили себе места в мирной жизни. Нелли с Эдит выпили за упокой его души после закрытия клуба.
Пару лет спустя Нелли получила предложение, от которого не смогла отказаться, и продала клуб. В ознаменование события она купила каждой из девушек по нитке нового жемчуга от Сиро со стразиками на застежках.