Роковая ошибка княгини (СИ)
Он не договорил, растерянно глядя на Антона. Судя по остекленевшим глазам бедного Голицына, он больше не считал, что Мишель придумал эту дикую историю исключительно ради того, чтобы насолить им с Ксюшей и разрушить их счастье. Да и, признаться, не стал бы Волконский опускаться до подобного, Антон слишком хорошо его знал.
Выходит… правда? Всё то, что он сказал – правда?
Но как же… ведь они же…
Антон вскинул голову и посмотрел на Мишеля со смесью ужаса и отчаяния во взгляде. Затем пошатнулся и коснулся своего горла, которое сдавил противный, удушливый спазм.
– Мишель, этого не может быть, – прошептал он побледневшими губами, спиной прижавшись к дверному косяку. – Скажи, что ты всё это выдумал! Скажи, я тебя умоляю, скажи, что это неправда!
Ничего он ему не сказал, и слов своих не опроверг. Только смотрел с жалостью и не знал, как подобрать нужные слова, чтобы утешить бедного Антона.
– Господи, нет, не может быть, этого не может быть, не может быть, не может… – твердил он, стукнувшись головой о дверной косяк. Затем крепко зажмурился и сжал руки в кулаки. – Это жестоко! Господи, это слишком жестоко… Миша, пожалуйста, скажи, что это неправда!
– Мне очень жаль, – только и сказал Мишель, бросив ещё один короткий взгляд на разобранную постель у Голицына за спиной.
– Но я же люблю её… – простонал Антон, до боли кусая губы. – Миша… я люблю её! Она не может быть моей сестрой, не может! Это… это слишком… боже… господи…
Всё тише и тише делался его голос, а на последних словах он и вовсе оборвался. Антон затих, продолжая стоять, прижавшись к дверному косяку, с закрытыми глазами и совершенно убитым выражением лица. Он был близок к нервному срыву, чего с ним не случалось отродясь. Но сейчас случай был особенный. Не каждый день узнаёшь, что та, о ком ты грезил десять лет изо дня в день, на самом деле твоя сестра по крови. Господи, они же… всю ночь… какой стыд! "Но я ведь не знал!" – думал Антон, чувствуя, как сердце его медленно разрывается напополам.
Знал или не знал – какая разница?! Можно подумать, это что-то меняло теперь! Можно подумать, от этого он любил её меньше! Окончательно потерявшись, Антон нервно провёл дрожащими руками по лицу, испытывая невыразимое желание в очередной раз найти спасение в кокаине или в виски. Вот его два главных товарища, вот в чьём обществе ему удавалось забыться… Но боль была нестерпимая, она накатывала волнами и убивала его изнутри.
Открыв глаза, Антон с долей удивления заметил, что Волконский никуда не ушёл. Всё так же стоял рядом, смотрел с жалостью, с настоящей, искренней жалостью. Так, словно знал, каково это – потерять любимую. Так, словно знал, каково это – когда рушится вся твоя жизнь.
Видимо, и впрямь знал. Потому что подошёл ещё ближе и дружески положил руку на его плечо. Антон, ничего не говоря, опустил голову низко-низко и обнял Мишеля, преисполненный благодарности за участие.
– Миша, я ведь люблю её, – прошептал он, прижимаясь к плечу Волконского. – И столько лет любил! Господи, ну почему ты не сказал раньше? Почему ты не пришёл, когда было ещё не поздно?!
– Прости, Антон. Я сам узнал только сегодня и первым делом направился к тебе.
– То есть, она ещё ни о чём не знает?
– Нет. Мы не виделись с позавчерашнего дня.
– Хорошо, – отстранившись, Антон глубоко и размеренно вздохнул. – Мишель, не нужно говорить ей. Она не должна узнать. Это убьёт её. Это… это слишком тяжело, после всего того, что между нами было, и… господи, я ведь обещал жениться на ней… что же я наделал?!
Даже теперь, в эту трудную минуту, Антон не переставал думать о ней: как она к этому отнесётся, как переживёт этот удар? И, разумеется, ни о какой свадьбе теперь и речи быть не может – они брат и сестра, чёрт возьми! Но как ей сказать?! Как объяснить, почему он никогда не сможет взять её в жёны? Как объяснить ту единственную причину, что никогда не позволит им быть вместе?! Увы, Антон не смог бы. А вот Мишель – запросто! Привыкший говорить правду как есть, без прикрас, привыкший рубить с плеча, он вполне мог сказать Ксении в лицо: Антон Голицын – твой брат. Ты переспала со своим родным братом! И это окончательно убило бы её, раздавило бы, растоптало… О, нет, Антон был куда более чутким и заботливым.
– Она никогда не должна об этом узнать, Мишель, поклянись, что ты не скажешь ей!
– Не скажу, – отозвался Волконский всё тем же печальным голосом и, заметив полный отчаяния взгляд Голицына, добавил: – Клянусь.
Антон кивнул и, вновь встав к двери, принялся нервно барабанить пальцами по косяку. Он выглядел сосредоточенным, будто обдумывал какой-то очень серьёзный поступок, и Мишель даже догадывался, какой именно. По Голицыну было видно, что жить дальше он не собирается, просто потому, что смысл жизни внезапно обернулся кошмаром, и он потерял самое дорогое, что у него было.
– Давай без глупостей, хорошо? – с подобием на строгий тон произнёс Мишель, вновь коснувшись его плеча. Антон встрепенулся, поднял взгляд и тут же кивнул, искривив губы в нездоровой, нервной усмешке. И сказал:
– Тогда возьми меня с собой.
– Что? – Мишель, по правде говоря, такой просьбы не ожидал.
– Я знаю, для чего ты тогда искал Герберта. Чтобы получить назначение к нему в полк, под его начало, и уехать с ним. Так вот, я тоже хочу с вами! Кем угодно, чёрт возьми, пусть самым простым солдатом, на пушечное мясо… Пусть так, лишь бы только не смотреть в глаза моей Ксюше! – понизив голос, он с горечью произнёс: – Мне незачем больше жить, Мишель. А так, быть может, сослужу добрую службу Родине и умру героем. Может, даже кого-нибудь спасу, почему нет? Не так уж я и плох, если хочешь знать! Стреляю из рук вон, это правда, но врукопашную кого хочешь одолею, да и фехтую неплохо. Что скажешь?
А что тут сказать? Разумеется, нет. Категорическое, беспрекословное: (двоеточие не надо) "нет", без малейших размышлений! Война это не шутки, и это уж точно не место для таких вот изнеженных мальчиков, привыкших к хорошей жизни, как Голицын. Дорогого виски он там днём с огнём не сыщет, а уж свой любимый кокаин и подавно. Неделю ещё может быть выдержит, максимум – две, а потом сбежит. А с дезертирами в военное время знаете, что делают? Вот-вот.
Голицын, будто прочитав мысли Мишеля по его хмурому лицу, поднял указательный палец и весьма убедительно сказал:
– В противном случае я застрелюсь. Прямо здесь и прямо сейчас. Долго с этим позором я всё равно не протяну.
"Вот только кому ты сделаешь хуже?" – мысленно спрашивал Мишель, глядя в печальные глаза Антона Голицына. И ведь понимал по его взгляду, по его неугасаемой решительности, понимал – застрелится. Вот прямо сейчас и застрелится, как только он, Мишель, уйдёт и оставит его одного.
Поэтому, скрепя сердце, он вынужден был сказать:
– Послезавтра мы отбываем. Будь готов к этому времени. С Гербертом я постараюсь договориться.
***Не помня себя от волнения, Сашенька со всех ног кинулась в больницу, Вера едва поспевала за ней.
– Крайняя палата, двадцать пятая, – переводя дух, обронила она, торопясь следом.
Бесконечная череда дверей – боже, да сколько их тут?! – и вот, наконец, та самая, с табличкой "25". Саша без малейших церемоний потянула ручку, не сообщив о своём присутствии ни стуком, ни тем более вежливой просьбой войти. Просто рывком дёрнула дверь, ворвавшись в палату, подобно урагану.
Зрелище, открывшееся её глазам, оказалось весьма прискорбным. На стульчике у изголовья больничной койки сидела Софья Владимировна, то и дело промокая глаза уголком кружевного платочка, а рядом с ней бок о бок стояли Марина и Викентий. Причём Воробьёв глядел на Серёжу, низко склонив голову, а жена его, как всегда сурово поджав губы, стояла, скрестив руки на груди, и смотрела почему-то на своего мужа, а не на несчастного мальчика.
"Господи, какой он бледный!" – успела подумать Саша, прежде чем броситься к Авдееву, возлежащему на больничной койке.