Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

В этот миг я думаю о том, что бога действительно не существует. По крайней мере, для нас. Может, на самом деле Он – хранитель Земли, а люди, как известно, относились к собственному дому с пренебрежением.
Может, теперь высшие силы хотят дать шанс другим, тем, кто на горьком опыте научился ценить грунт под ногами, и небо, и деревья, озера и океаны.
Потому что удача отвернулась от нас, я усвоила – можно полагаться только на себя. Конечно, иной сильный.
  
Но сейчас он не двигается. Потому что знает, какое хрупкое человеческое тело. Выстрел в голову убьет меня, и даже вся его скорость и беспощадность могут оказаться бессмысленными.
Может, они нас и превосходят, но воскрешать не умеют.
Почему-то я так важна для него. Он не убивает Джека, хотя мог бы попробовать, рискнув мной.
Не рискует.
- Сейчас ты встанешь на колени и снимешь шлем, а потом – руки за спину, - рычит командующий Джек возле моего уха, поэтому я слышу его достаточно хорошо. И морщусь.
Иной медлит.
- Я сказал, на колени! – выкрикивает командующий, содрогаясь.
Я тяжело вздыхаю. Кажется, я уже говорила о смерти, мне бы хотелось увидеть родителей, но умирать я не собираюсь.
Джек тянет время. Наверное, уже вызвал подкрепление из поселения. Несколько десятков оставшихся мужчин. Если придут сюда – большинство из них погубят свою жизнь, а может, и все разом.
И тогда я уж точно не выживу, потому что теперь меня прижимает к себе совершенно не тот, кто собирался меня защищать.
Все так и должно было закончиться с тех пор, как комендант Эдвардс арестовал меня в доме у Даниры. Слова Мики оправдались, но только частично, на меня напал не иной.
Для меня все должно закончиться трагичнее, чем для выжившей Мики.
Только я – не она.
Я крепче сжимаю в руке заколку-бабочку, которую Джек сам заставлял меня нацеплять на голову каждый день.
Бабочка означает свободу.
Знаю, что должна быть на стороне людей, знаю, что с рождения людям раз по разу говорят, что каждая жизнь ценна, капля по капле. Мы же все были такие милосердные.
Но мне не оставляют выбора. Как я могу выбрать сторону людей, когда один из них сейчас угрожает мне совсем не в шуточной форме?
Если его палец на курке дернется – я умру. Как Оззи, с вышибленными мозгами.
Поэтому я не доверяю никому. И не выбираю ничью сторону, разве что, только свою. Потому что выживание теперь – приоритет номер один, и я, как и любой человек, как и Джек сейчас, даже как иные, сражаюсь за собственную жизнь.
Дернувшись в сторону, я сдвигаю голову с дула Джекового пистолета, и в ту же секунду замахиваюсь и вгоняю заколку ему в глаз.
Джек выстреливает, но пуля проходит в паре сантиметров от моего уха и врезается в железную стену. Пистолет выпадает из его рук, он кричит, хватаясь за лицо. По его левой щеке течет алая кровь.
Я дергаюсь в сторону, но это уже и неважно, потому что я двигаюсь медленнее, чем иной.
Мгновение. Коридор наполняется звуком хруста Джекового черепа. И этот звук громче, чем его мышиный голос.
Иной поворачивает голову и смотрит на меня, я же могу видеть только фиолетовое стекло на его шлеме.
Пожимаю плечами.
- Кажется, тебе не понравилась идея становиться на колени.
Слышу какой-то звук, доносящийся из его шлема, похожий на смешок. Хорошо, что ирония ему не чужда, иначе я бы не стала с ним сбегать.
Пришелец берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Мы находим лестницу и быстро поднимаемся наверх. Я стараюсь не смотреть ни на его шлем, ни на наши сплетенные руки.
- Подожди, - говорю тихо, - надо освободить Мику.
На этаже, где я жила, или правильнее сказать, постоянно находилась в плену, когда не была в камере у иного, я нахожу правильную дверь.
Вспоминаю, что ключ должен быть у Джека, но проблема решается быстро. Иной без лишних усилий срывает железную дверь с петель, как делал до того.
Из полутьмы Мика поднимает на нас перепуганные глаза. Видя иного, она вскрикивает, и вжимается в стену рядом со своей кроватью. Ее глаза выглядят совсем безумными. Она вскидывает руки и прикрывает ими лицо, боясь, что сейчас пришелец нападет и изуродует ее еще сильнее.
Вот только мой пришелец не тот же самый, что ранил ее.
- Идем, - говорю, подняв взгляд на шлем иного, он тоже смотрит на меня, - мы сделали для нее все, что смогли, с тобой она все равно не пойдет.
Слишком боится, как и все люди.
Родители бы подумали, что я сошла с ума – теперь я это знаю точно.
Мужчина снова берет меня за руку, и мы поднимаемся еще выше, выходим на улицу. Свежий воздух тут же бьет в лицо. Я не могу надышаться.
Я так скучала за звездами, за темно-синим полотном неба. Может, Земля и стала домом для завоевателей, но и моим она тоже пока что остается.
Поселение стоит перед нами, тусклое, темное, обнесенное не такой уж и крепкой стеной, даже менее величественное, чем разрушенные дома вокруг.
Когда иной вновь подхватывает меня на руки, и мы идем в другую сторону от колонии, что была мне домом последние семь лет, я вытягиваю шею, чтобы посмотреть над его плечом.
Кажется, вижу фигуру человека на вышке. В том, как прямо он стоит, я узнаю повадку коменданта Гидеона Эдвардса.
Он смотрит в нашу сторону и думает, что я не справилась, что подключать меня к миссии было большой ошибкой. Такими должны быть его рассуждения. 
Но почему-то мне кажется, что наоборот – он улыбается. Считает, что я победила, и он – вместе со мной.
  
Глава 20
 
Даже держа меня на руках, иной двигается бойчее, чем я умею, даже когда бегу, сломя голову.
Мои волосы развиваются на ветру, и, если бы не скафандр пришельца, который каким-то образом сохраняет тепло и моего тела тоже, когда иной прижимает меня к себе – я бы замерзла.
Отвыкла от ночного воздух, а солнце над горизонтом встанет еще не скоро.
Как только наступит день – станет невыносимо жарко. Жара будет в десятки раз сильнее изматывать, чем ночной холод. Это один из вопросов, который интересует меня больше всего. Как им удалось настолько поменять климат на Земле?
Я помню, когда мне было четырнадцать, даже лето не было таким тропическим, а сейчас уже должна была наступить ранняя осень.
Иной преодолевает десятки метров в считанные секунды, и когда мы оказываемся от поселения на таком расстоянии, что я не вижу даже башен с патрульными, пришелец замедляется.
Он поворачивает голову влево и, кажется, прислушивается к чему-то, каменеет, даже грудная клетка больше не вздымается – будто впадает в транс. Я тоже пытаюсь уловить звуки и не дышать, но не слышу ничего, даже когда иной поворачивает в сторону и одним прыжком влетает в выбитое окно на пятом или четвертом этаже покосившейся многоэтажки.
Клянусь, оказавшись с ним в воздухе, я не кричу только потому что все звуки застревают в горле, вместе с комом каши, съеденной еще на подземной военной базе поселения.
Но обеими руками впиваюсь в его плечи, а щекой вжимаюсь в грудь. Наблюдаю за мелькающим пейзажем с широко открытыми глазами, то ли от страха, то ли от восхищения, потому что, пусть и недолго, мы парим в воздухе.
Он проделывает все так ловко, за две или три секунды, и так бережно меня держит, что, сигая через оконную раму, прямо в воздухе поворачивается боком, поэтому я не цепляюсь за стену ни головой, ни ногами.
И вот мы уже внутри помещения, что было раньше квартирой. Под обсыпавшимися камнями валяется плазма с потрескавшимся и запыленным экраном, у стены стоит неплохо сохранившаяся кровать с матрасом, из которого вылетели пружины, наверное, еще во времена бомбардировок. На всем этом столько пыли и грязи, что вся мебель в комнате кажется мумифицированной, погребенной под слоем сора и праха.
  
Наверное, тут жила какая-то пара.
Когда иной ставит меня на ноги, я чувствую под подошвами треск. Наклонившись, поднимаю разбитую фотографию. Рамка тут же окончательно обсыпается мне под ноги, но фото остается в руках. Я вытираю его пальцами и действительно вижу молодую пару: мужчину с короткой щетиной и широко улыбающуюся женщину с карими глазами. У них на руках ребенок – малыш с соской во рту.