Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)

  
Уцелевшая для спустившихся с небес
   
Глава 1
 
Смотрю на небо - что-то около полудня. Бреду по узкому проулку, пряча под футболкой еще горячий сверток. В такой жаре он остынет еще не скоро.
Пот стекает по лицу, и я резко выдыхаю, вытираю ладонью лоб. Без тени, отбрасываемой руинами, я думаю, тут около сорока градусов по Цельсию. Жарко, как в пустыне.
  
На прошлой неделе я видела неподалеку пустынную лисицу. Десять лет назад таких животных тут было не встретить, а теперь здесь для них комфортно, как дома.
Вжимаюсь в стену, потому что неподалеку проходят пара патрульных с автоматами.
Здесь, за ветхими стенами города, пули предназначены не для монстров, а для людей. Для таких воров, как я. Чтобы держать отчаявшихся на поводке.
Даже с врагом, прилетевшим извне, люди так и не научились ценить жизни друг друга. Думаю, это было последним испытанием для человечества, следующего никто не дождется.
И еще потому что ни у кого из нас нет другого выбора. С людьми безопаснее, чем с теми, кто обитает за стеной. Даже так – тут у нас есть хотя бы призрачный шанс проснуться завтра. Поэтому все мы здесь. Прячемся, выживаем, стараемся походить на тени себя прежних. А я и своей детской тени уже не помню.
Опускаю ткань майки ниже, стараясь спрятать то, что под ней. На мне старые шорты, которые я нашла в руинах пятиэтажки года четыре назад. На ногах – самодельные шлепанцы. Волосы я закрутила в тугой засаленный пучок на макушке.
Все никак не решусь их состричь, потому что боюсь, а что если в этом безумном мире снова все изменится? Может, через год придет лютая зима, в которой все мы уснем вечным сном. Хотя бы локоны будут греть меня в забвении.
А может, я просто не хочу лишать себя единственного, что есть у меня от мамы. Потому что все, что я о ней помню – у нее были такие же волосы, как у меня.
С тех пор, как иные спустились с неба, климат сильно поменялся. Днем под палящими лучами солнца практически невозможно находиться. Иногда температура воздуха поднимается так сильно, что кажется, будто испарилась вся земная атмосфера, а почва под ногами мягкая, как пластилин.
Я украдкой выглядываю из-за поворота и перебегаю к следующему покосившемуся дому.
Поднимаю глаза на вывеску, оставшуюся болтаться над главным входом. Когда-то тут был детский сад «Солнышко», а теперь стало «Солшко». В глубинах полуразрушенного здания живет больше крыс и бог весть чего еще, чем людей.
К тем немногим людям я и пробираюсь.
Откинув в сторону кусок брезента, прикрывающий вход от чужих глаз, спускаюсь в подвальное помещение с левой стороны здания. Здесь есть несколько окошек, но они все в пыли, наслоениях грязи и жира от костров. Никто бы не стал тратить воду, чтобы мыть стекло.
Несколько мгновений стою на ступенях, пока глаза привыкают к темноте.
- Айна, - шепчет изнутри мутного помещения женщина и тут же заключает меня в объятия, - спасибо.
Когда она отстраняется, я выкладываю на стол перед собой две чуть подгоревшие буханки. Их я украла у пекаря. Вообще-то у единственного в городе, но почти ни у кого нет возможности даже понюхать его выпечку.
Этот болван обеспечивает хлебом только семьи, приближенные к коменданту Эдвардсу. И он сам – сын коменданта. Они всегда сыты и умыты, может, даже едят за столом с вилками и ложками.
Вообще, очень рискованно воровать у них, но я не знала, где еще взять еды. Пришлось пробраться во внутренний круг города, потому что я не имела морального права красть у тех, кто живет во внешнем. Недавно видела, как старик соскребал старое пригоревшее варево со дна котелка, чтобы съесть его. Оно было черным, но я надеялась, что хоть немного жира в том слое осталось.
Из-за спины женщины смущенно выглядывают двое детей. Мальчик и девочка. Голодными глазами смотрят на хлеб, хватаясь за мамкину юбку.
Я помогаю им, потому что глава семейства исчез три месяца назад, выйдя на разведку еще с пятью людьми. Когда они не вернулись ни ночью, ни спустя неделю, стало понятно, что все кончено.
Уж несколько ночей, когда активность иных поднимается, они бы не смогли пережить. Остаться в живых возможно только здесь, в поселении, огороженном стеной – это единственные слова коменданта, в которых он не врет.
За стеной нас ждут иные.
Они спустились с неба восемь лет назад, когда мне было пятнадцать.
Тогда… я видела вблизи только одного из них и то воспоминание не дает покоя по сей день. Я постоянно думаю, прокручиваю его в голове, рассматривая его под разными углами. И все равно не понимаю.
Я жива, потому что меня пощадил один из истребителей человечества. Он стоял прямо передо мной, но отпустил.
Моргаю, и воспоминания перед глазами стираются, будто смытые дождем. Девочка выходит из-за маминого стана и протягивает маленький кулачек, собираясь что-то мне дать.
  
Глава 2
 
Элоиза, так зовут девочку, разжимает кулак и показывает мне засушенного таракана. Смотрит на меня смущенными глазами снизу в верх. Она как маленькая копия своей матери, только без слез и дрожи в руках.
- Это тебе, - бормочет смущенно, второй ладошкой поправляя растрепанные волоски, резинка на ее голове съехала вниз и теперь слева волосы легли в форме уха спаниеля. Кажется, когда я была маленькой, как Элоиза, у моего папы был спаниель.
Я киваю, беру таракана и засовываю его в карман, знаю, что Элоиза обидится, если откажусь. На лице девочки появляется сияющая улыбка. Веснушки на щеках становятся ярче.
Поэтому я здесь.
Бросить детей и их мать я не могу, потому что тогда я не знаю, зачем вообще жить. Мое собственное существование уже давно стало неинтересным и жалким.
А дети… они всегда были будущим человечества. Если у нас оно вообще осталось – будущее.
По мне, так все давно проиграно. Мы больше не хозяева Земли.
- Не знаю, как тебя благодарить, - всхлипывает мать Элоизы, прижав руки к груди, - ты так рискуешь ради нас, Айна.
Я смотрю на нее. Ей всего-то около тридцати, а в волосах уже широкие седые прядки. Руки всегда дрожат, будто она без конца нервничает. Похоже на тремор. А еще она постоянно плачет. Ее тихая истерика никогда не проходит, по крайней мере, не при мне.
- Не надо, мне просто жаль детей.
Я разворачиваюсь, собираясь вернуться наружу. Благодарности мне точно не нужны, я их не умею принимать, потому что не знаю какая вообще ценность может быть в словах. А ничего другого она мне дать не может. Пусть лучше тратит эмоции на детей.
- Стой, - женщина хватает меня за руку, - я знаю… знаю, что ты и так сильно рискуешь ради нас, но в этом месяце мне отказались выдать паек.
Я выдыхаю и ненадолго зажмуриваюсь. Из-за жары нет урожая, и скот быстро умирает. Потребности всего поселения невозможно покрыть. По крайней мере, так нам говорит главный комендант, но всем известно, что почти всю еду съедает внутренний круг.
А те, кто живет тут, во внешнем, должны быть благодарны, по крайней мере, за стены, что огораживают нас от кровожадных иных.
Открываю глаза, смотрю на детей, в их глаза, кажущиеся огромными на худых лицах. Они не берутся за хлеб, ждут, пока я уйду. Поэтому меня так раздражает задержка. Нужно уходить.
- Я принесу для вас чего-нибудь еще завтра.
- Спасибо! – глаза женщины наполняются слезами еще сильнее. Как два озера.
Когда-то она говорила мне свое имя, но я его не запомнила. Такие вещи тут не имеют значения. Мысленно я называю ее Тусклой, потому что она похожа на привидение.
  
Часто меня раздражает ее бездействие. У нее двое детей, но она и пальцем не шевелит, а потом вспоминаю, что для женщин в поселении работа одна – проституция. Тогда меня бросает в холод. Я ведь знаю всех этих проституток, они хорошие женщины, но все равно, ни одна из тех, у которых есть дети, не может хорошо заботиться о них.