Война (СИ)

– Этого не может быть, – как-то неуверенно произнёс старший офицер «Риона» лейтенант Исаков. – Я несколько раз бывал в Японии. Они такие доброжелательные и вежливые люди…
– Владимир Фёдорович, вынужден вас разочаровать. Японцы чем-то напоминают мусульман Кавказа и Средней Азии. Они будут улыбаться, выполняя закон гостеприимства, но стоит вам только покинуть порог их дома, без всяких сомнений и с удовольствием ударят в спину. Для японцев мы заморские варвары. Они нас за людей не считают. И только что это доказали. Так что…
Колчак замолчал, обводя глазами офицеров в кают-компании, многие из которых вскочили, услышав о расстреле в воде спасающихся моряков русского крейсера.
Приняв строевую стойку, Александр Васильевич скомандовал:
– Господа офицеры, смирно! Слушай приказ! В четыре тридцать атакуем транспорты противника и «Акицусиму». Координаты будут сообщены перед атакой. Вольно! И ещё, господа, от имени командования поздравляю всех с подтверждённым потоплением бронепалубных крейсеров «Сумы», «Идзуми» и «Мацусимы». Последний, правда, почти дошёл до берега, но выброситься не успел.
– Служу Престолу и Отечеству! – дружно рявкнули офицеры, чьи лица расцвели улыбками.
– Эльвальд Вильгельмович, за вами «Акицусима». На этот раз не промахнитесь, – с улыбкой произнёс Колчак.
– Благодарю Вас, Александр Васильевич! Я не подведу больше, честное слово!
Мичман Клейст благодарил так, будто бы его не отправляли в бой с превосходящим силами противником, выход из которого живым в рассветных сумерках был маловероятным, а наградили самой высшей наградой Российской империи.
«Сам бы лучше крейсер атаковал в одиночку, чем на транспорты идти. И у меня душа не лежит топить пароходы с войсками. Как-то это бесчестно, – изображая радость на лице, думал командир специального отряда торпедных катеров. – Хотя, Тимофей Васильевич, когда мне, как он сказал, „мозги промывал“, много чего про японцев и их зверствах поведал во время японо-китайской войны, а так же заверил, что после этой войны многое во взглядах на благородное ведение боевых действий изменится. И, вернее всего, он будет прав».
* * *
– Да что он делает!?! Не успеет же отвернуть! Чёрт…
Громкий и возмущённый крик Кононова заставил меня перевести бинокль от атакуемых японских транспортов на место, где стоял крейсер «Акицусима». Одинокий торпедный катер на огромной скорости сближался с японским кораблём, чётко выдерживая под огнём курс для сброса торпед. Дистанция составляла метров двести, чуть больше кабельтова. На такой скорости надо было срочно отворачивать, иначе можно было столкнуться с крейсером.
Словно услышав крик Кононова и мои мысли, катер использовал бугельную систему сброса торпед и начал забирать в сторону, а потом будто бы споткнулся на полном ходу. Вернее всего, в него попал снаряд. Оседая в воде и теряя скорость, миноноска вернулась на прежний курс и направилась к «Акицусиме».
– Что он делает?! – с каким-то отчаянием в голосе, вскрикнул, стоящий рядом Ризнич.
– Как говорят наши противники: «Идёт по пути воина. Самурай должен, прежде всего, постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть самурай должен с честью. Вот его главное дело», – процитировал я один из принципов буси-до, не отрываясь от бинокля.
Скорости и времени катеру хватило, чтобы добраться до крейсера. Сначала поднялись водяные столбы подрыва двух торпед, а затем в яркой вспышке пропал небольшой русский корабль, до конца выполнивший свой долг.
Взрыв катера был сильным. Видимо, кроме керосина, на котором работала его двигательная установка, была ещё и запасная мина-торпеда. Бугельная система их сброса позволяла перевооружить корабль силами экипажа. Правда, на спокойной волне.
Когда облако огня опало, стало видно, что японский крейсер неумолимо начал заваливаться на бок и до его полного переворачивания остались даже не минуты, а буквально секунды.
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, – снимая фуражку и крестясь, произнёс командир шхуны.
 
За ним все офицеры и нижние чины сняли головные уборы и начали креститься, читая про себя молитвы.
– Достойная смерть для наших моряков. Думаю, командир «Акицусимы» капитан 1-го ранга Като Садакити её оценил, – произнёс я, одевая фуражку.
– Тимофей Васильевич, Вы! – Возмущённо начал Ризнич, но потом несколько осёкся, подбирая слова. – Как-то слишком высоко оцениваете нашего противника, особенно в такой ситуации.
– Да, Иван Иванович, я высоко оцениваю высокий боевой дух и готовность к самопожертвованию у японцев, особенно у офицеров, в основном воспитанных на принципах «Хагакурэ Бусидо», что переводится как «Путь воина, сокрытый в листве». «Каждое утро настраивай свой разум на то, как правильно умереть. Каждый вечер освежай свой разум мыслями о смерти. Путь воина – это путь смерти». На таких принципах воспитаны эти желтолицые макаки, как их часто называют культурные европейцы, – я посмотрел на офицеров, которые внимательно прислушивались к нашему разговору с Ризничем. – По моему мнению, на сегодняшний день только русские и японцы могут, презрев смерть и пожертвовав своей жизнью, добиться победы над врагом. Сегодня мы увидели подвиг наших моряков, которые выбрали смерть и пошли сознательно на неё, чтобы гарантированно утопить крейсер противника. Это достойная смерть, о которой будут помнить наши потомки!
А в голове мелькнули сведения из моего прошлого-будущего. Четыреста сорок пять советских героев совершили в годы Великой Отечественной войны подвиг, аналогичный действиям Александра Матросова, закрывшего своим телом вражескую амбразуру и спасшего ценой своей жизни десятки других жизней.
Такого самопожертвования мир еще не видел. Самопожертвование – это, конечно, довольно широкое понятие. Помимо броска на амбразуру к такому роду подвига можно отнести воздушный и наземный тараны, бросок под танк с гранатой, подрыв себя и врагов гранатой. Во время военных действий многие герои вызывали огонь артиллерии и авиации на себя. Бывало, что бойцы закрывали собой командира и однополчан. Уникальный подвиг совершали связисты, когда они, восстанавливая кабель связи, при критических обстоятельствах пропускали ток через себя.
О том, что кто-то из вермахта, войск сателлитов гитлеровской Германии, в польской Армии Крайовой или в армиях наших союзников по антигитлеровской коалиции закрыл собой амбразуру дота, я не слышал, но вот про тэйсинтай, то есть про добровольцев-смертников в японских вооружённых силах во время Второй Мировой войны знают во всём мире.
Наиболее известные из них – камикадзе, лётчики-смертники. Но кроме них у японцев были парашютисты тэйсинтай, которых использовали для уничтожения самолётов, боеприпасов и горючего на аэродромах противника с помощью бомб и огнемётов.
В Квантунской армии в сорок пятом году имелась отдельная бригада смертников, а в каждой дивизии батальон тэйсинтай для уничтожения бронетехники, артиллерии и живой силы противника.
На море отличились синъё – смертники на быстроходных катерах с взрывчаткой, кайтэн – люди-торпеды, кайрю – смертники на малых подводных лодках. Были даже фукурю – пешие водолазы-подрывники, которых называли «драконы удачи».
В Германии примерно до сорок четвёртого года не пропагандировались самопожертвование и «победа любой ценой». Поэтому о подвигах вроде талалихинского, гастелловского или матросовского, совершенных немцами в тот период, ничего не известно.
Но в конце войны подобные случаи были. Были даже эскадрильи истребителей – смертников (Rammjager). Вступая в них, пилоты давали клятву в каждом бою сбивать не менее одного вражеского бомбардировщика, а если не удастся сделать это из пушек, то таранить противника.
 
Известный ас Генрих Эрлер весной сорок пятого погиб при таране американской «летающей крепости». Последние его слова были: «У меня закончился боекомплект, иду на таран, до встречи в Вальхалле!»