Фамильные ценности

 
8
Некоторые люди утверждают, что способны чувствовать, когда телефон звонит в пустом доме, а когда кто-то собирается взять трубку. Доказать это невозможно, но инспектор Гварначча, никогда, впрочем, и не заявлявший ничего подобного, тем не менее почувствовал между той минутой, когда во второй половине дня в пятницу он, как обычно, позвонил в дверь Брунамонти, и той минутой, когда ему эту дверь открыли, что в доме что-то изменилось. Он вроде бы почти не обратил на это внимания и все-таки заметил, что сегодня он меньше ждал за дверью и кто-то двигался через мраморный вестибюль стремительно и шумно, а не мягко и неспешно, как в прошлые его посещения.
  
Дверь открыла женщина, которую он никогда прежде не видел, но она определенно не была служанкой. На ней не было косметики или ювелирных украшений, и, на его взгляд, ее одежда выглядела так, словно была куплена в комиссионном магазине, при этом она вела себя так уверенно, что инспектор извинился перед ней за вторжение, как извинился бы перед хозяйкой дома.
Женщина пропустила мимо ушей его реплику и сказала громким доверительным шепотом:
— Вы из Палаццо Питти? Если да, то я хотела бы переговорить с вами — не сейчас. Просто я так волнуюсь… Входите, входите…
Он проследовал за ней в белую гостиную, и лица всех присутствующих тут же повернулись к нему. В их выражении не было ничего, похожего на радушие, и он остался у двери с фуражкой в руках, сознавая, что молчание, густое, словно сигаретный дым, медленно вьющийся вокруг головы Питера Хайнса, наполнено отзвуками напряженного разговора, прерванного его появлением. Хорошо понимая, что такое молчание лишает этих людей присутствия духа в гораздо большей степени, чем его самого, он по очереди их изучал.
Женщина, впустившая его, с прямой, словно шомпол, спиной сидела на самом краешке большого кресла. Ее волосы были того же серого цвета, что и неброский костюм, глаза темные, а выражение лица такое, будто она с трудом сдерживается, чтобы немедленно с ним не поговорить. Патрик Хайнс и Леонардо Брунамонти сидели рядом на белом диване. После разговора, прерванного появлением инспектора, они избегали его взгляда. Сестра примостилась на подлокотнике, рядом с Хайнсом, вытянув руку, сверкающую бриллиантами, вдоль спинки дивана. Она бросила на инспектора рассеянный взгляд поверх каскада светлых волос да плече. Ее губы были слегка растянуты, словно в скупой улыбке, однако она не улыбалась. Единственный член группы, который чувствовал себя совершенно непринужденно, был английский детектив Чарльз Бентли. Он единственный сумел совладать со своим лицом, придав ему выражение благожелательности, из чего инспектор сделал вывод, что именно Бентли появление инспектора доставило больше всего неудобств, что и было подтверждено коротким кивком.
— Лео, — прошептала сестра, протянув руку, чтобы тронуть его за плечо, — нам следует предложить инспектору присесть.
Инспектор, увидев, что глаза Леонардо так же пусты, как в день приступа, расценил эту реплику как приглашение и присел на прочный с виду стул с прямой спинкой, стоявший справа от детектива. И стал ждать. Пока он ждал, его большие глаза оглядывали все находившееся в поле зрения, ни на чем конкретно не останавливаясь. Он прекрасно видел, что у ног Леонардо стоит собачья корзина и что она пуста. Седовласая женщина вдруг громко произнесла:
— Мне кажется, следует забрать Тесси домой. Здесь она поправится быстрее. — Она обращалась к Леонардо, но он не ответил, тогда она наклонилась вперед и повысила голос: — Леонардо!
— Этим занимается Катерина. Катерина очень тихо сказала:
— У нее сильно обезвожен организм, и ее пришлось поместить под капельницу, может, придется поставить не одну. Нехорошо перевозить собаку с такими повреждениями. На этом настоял ветеринар. Слишком болезненно для нее.
— Вы не можете оставить ее там на неделю! Она умрет.
— Это лучшее место для нее, возможно, ей потребуется остаться там и дольше.
— Леонардо! Вы не можете так поступить! — Женщина посмотрела на него.
Немедленного ответа не последовало. Леонардо наклонился вперед и уронил голову на руки. Затем он, казалось, сделал огромное усилие, чтобы сесть прямо и заговорить:
— Я бы предпочел видеть ее здесь, но это просто сентиментальность. Ей необходимо постоянное наблюдение специалиста, которое в домашних условиях обеспечить мы не в состоянии.
Странно, подумал инспектор, что в этой реплике, такой ясной и здравой по содержанию, каждое слово звучит фальшиво.
Твердый резкий голос детектива неожиданно положил конец обсуждению:
— Хайнс, я уверен, инспектор нас поймет. — («Он явно подчеркнул, что у меня нет офицерского звания», — пронеслось в голове Гварначчи.) — Мы сейчас обсуждаем финансовое положение семьи, а значит, это личная и конфиденциальная встреча. Я вынужден сказать, что в настоящий момент было бы лучше прекратить его визиты, поскольку они могут подвергнуть опасности жизнь графини Брунамонти.
— Я не согласна, — заявила Катерина, бросив на Бентли тяжелый ясный взгляд. — Это его работа. Он имеет к этому непосредственное отношение, и я…
— Пожалуйста, не волнуйтесь, — вежливо сказал инспектор.
Больше не было причин оставаться здесь, теперь они ничего не скажут в его присутствии.
Лучше позволить им все обсудить, а после послушать, что сообщит дочь. Он поднялся, надеясь, что неизвестная женщина проводит его к выходу. Она мгновенно вскочила. У двери — снова громкий трагический шепот:
— Вы знаете о том, что служанку уволили?
— Я… нет. Я думал, она отправилась навестить сестру. Она казалась такой расстроенной…
— Так и было. Расстроена из-за Оливии, я хочу сказать, но сейчас она расстроена еще больше. Уволена. Вот почему она уехала к сестре. Не думаю, что ее итальянский был так уж плох — как вы считаете? Кстати, я графиня Элеттра Кавиккьоли Джелли. Можете не представляться, ваше имя мне известно. Между прочим, следует учить этих филиппинок прислуживать за столом. Представляете, некоторые из таких бедных семей, что счастливы, если на столе вообще есть хоть какая-то еда, они даже не знают, какие бокалы подавать. Но мне так жаль эту девушку, я возьму ее к себе и дам какую-нибудь работу, пока Оливия… — Она запнулась.
— Знаете, мы делаем все от нас зависящее.
— Вы делаете? Меня не волнует, что вы делаете! Вот если бы у вас было восемь миллионов лир, тогда другое дело! Я кое-что собрала, но этого недостаточно, а Патрик, конечно, прекрасный человек, но у него ни гроша за душой. Мне надо идти. Они могут услышать. До свидания.
Она захлопнула дверь почти у него перед носом. Потребуется время, чтобы прийти в себя после общения с графиней Элеттрой Кавиккьоли Джелли. Он помедлил минуту внизу на площади, чтобы записать ее имя, и промокнул глаза, которые начали слезиться от яркого солнца. Потом убрал носовой платок и выудил темные очки. Было действительно тепло, в феврале во Флоренции резко повышается температура, и каждый год грипп укладывает в постель половину населения. Пышные серые облака собирались за солнечно-желтым фасадом церкви, напоминая, что тепло означает и сырость, но в эту минуту находиться на улице было приятно. Инспектор радовался этой привычной послеполуденной прогулке между пьяцца Санто-Спирито и главным управлением на виа Борго-Оньиссанти, а сегодня радовался особенно… Элеттра… хорошее имя. Эта женщина похожа на молнию. Она явно раздражена, но в чем причина? Главным источником раздражения, кажется, стала маленькая собачка… А еще заплаканная служанка… Восемь миллионов. Хм.
  
Капитан Маэстренжело был вызван к полковнику и оставил записку для инспектора, где говорилось, что, если нет срочных сообщений, они увидятся, как обычно, завтра утром. Несмотря на это, инспектор отправил карабинера постучаться в дверь кабинета полковника, а сам остался ждать в коридоре рядом с искусственным деревом в кадке.
Когда появился капитан, он выжидающе взглянул на инспектора, но ничего не смог прочесть по выражению его лица — лицо инспектора вообще редко выдавало его истинные душевные движения. Его присутствия оказалось достаточно, чтобы капитан понял: что-то произошло.