Фамильные ценности

— Действительно. Попробуйте уговорить его. Да и в том, чтобы вы сидели у телефона, необходимости нет. Никто вам сюда не позвонит, потому что линия прослушивается.
— Телефон прослушивается? Уже? — Она продолжала крутить кольцо на пальце, бриллианты ярко вспыхивали, так же, как и ее встревоженные глаза.
— В таких случаях телефон всегда прослушивается с самого начала, и похитители вашей матери не могут об этом не знать. Какой милый столик. Он принадлежал вашему отцу?
  
— Да, а еще раньше — деду. Мой отец оставил его мне. Можно было бы ожидать, что он оставит его Леонардо, но я была его любимицей. Вся мебель здесь принадлежала моему отцу. Это была его комната.
Графиня, надо полагать, вряд ли захотела бы держать столик у себя после всего, через что заставил ее пройти супруг, а у дочери, по словам Джорджо, было сильно развито чувство семейного долга. Теперь инспектор понимал, почему белизна гостиной показалось ему странной. Комнаты в палаццо эпохи Ренессанса должны выглядеть, как эта, и быть обставлены мебелью того времени, а гостиная была выдержана в строгом стиле и выглядела очень современно. Несомненно, для графини продажа антикварной мебели была одним из способов продержаться на плаву. Бедная женщина! Наверняка прошло немало времени, прежде чем она смогла позволить себе всю эту современную белую обстановку.
— Синьорина, вероятнее всего, похитители вашей матери постараются связаться с вами и вашим братом, передав написанное ею письмо. Оно почти наверняка будет адресовано близкому другу семьи. Этот человек, Патрик?…
— Хайнс. Он прилетает из Лондона завтра вечером. Я встречу его в аэропорту.
— Хорошо. А то, что он завтра прилетает, было условлено заранее? Ваша мать ожидала, что он будет здесь?
— Нет, на показ в Милане он не должен был прилетать, потому что еще очень многое предстоит сделать для недели моды в Нью-Йорке.
— Значит, к нему она не обратится. Кто ее ближайшая подруга?
— Не знаю. У нее много друзей, но я сто раз твердила ей, что она не уделяет им достаточно времени, потому что слишком занята своей работой. Они постоянно зовут ее на обеды и пикники, а она так редко принимает приглашения! Она чуть ли не дорожку протоптала между офисом и мастерской внизу. Каждому ясно, что это не идет на пользу ее здоровью. Не знаю, кому она могла бы написать, а если этот кто-то передаст письмо не мне, а Леонардо, то мы точно не узнаем, что происходит.
— Давайте решать проблемы по мере их возникновения. Надеюсь, мне удастся с ним поговорить. А когда ему станет лучше, вам обоим необходимо хорошенько подумать и составить три вопроса, ответы на которые может знать только ваша мать. Нам надо убедиться, что она жива.
— Вы хотите сказать, что ее может уже не быть в живых? Вы это имеете в виду?
— Не терзайте себя. Это маловероятно. Сейчас в их интересах сохранять ей жизнь и здоровье.
Намереваясь отвлечь ее от мрачных мыслей, он сказал, кивая на стену:
— Превосходные фотографии! Все до единой. Скоро волнения останутся позади, и вы будете улыбаться, как на этих снимках, вот увидите. Мы вам поможем. Это вы верхом на лошади?
— Да. Но верхом я больше не езжу… А эта фотография, где я в балетном платье, моя любимая. Она была сделана в прошлом году. Я вынуждена была бросить танцы из-за занятий в университете.
— Поразительно, как схвачен момент. Да она с автографом!
— Да, это подпись фотографа Джанни Таккола. Он хорошо известен во Флоренции. Он экспонирует мои фотографии на выставках, а эту подарил мне. Он использовал слово, которое вы употребили — «поразительная», и сказал, что рад тому, что я не стремлюсь быть моделью, как Оливия, потому что ни одно агентство не стало бы заключать со мной контракт. Люди замечают меня, а не мою одежду. А модель должна достаточно хорошо выглядеть, однако она лишь движущаяся вешалка для пальто, не более. Я немного работала моделью, помогая Оливии, но меня это и в самом деле не интересует… Мы не справимся! Мы не сможем справиться без нее!
— Постарайтесь успокоиться, все будет хорошо. Мы вернем ее домой. Вы все правильно сделали, но нам и в дальнейшем будет необходима ваша помощь. — И инспектор вновь попытался отвлечь ее. — Пожалуйста, соберите какую-нибудь одежду Оливии, ту, что она носила и которую еще не успели постирать. Вы понимаете, зачем это?
— Конечно. — Она поднялась, подошла к изголовью кровати и нажала на звонок. Через минуту раздался легкий стук в дверь, и вошла служанка-филиппинка.
— Да, синьорина, — сказала она, шмыгая носом. Ее щеки все еще были мокрые, она и не пыталась сдержаться или скрыть слезы.
— Отведите инспектора в комнату моей матери и дайте ему то, что он попросит.
Инспектор нахмурился:
— Будет лучше, если вы тоже пойдете.
— Я хочу посмотреть, как там Лео.
— Разумеется…
Ничего не оставалось, как последовать за заплаканной служанкой, которая повела его до конца темно-красного коридора. Поднявшись по двум серым ступеням, они оказались в последней спальне. Как он и ожидал, комната была полна света и воздуха. Здесь тоже были фотографии в серебряных рамках — почти стен не видно, — и на всех были сын и дочь. На одной или двух они были сняты вместе, еще маленькими. Инспектор рассмотрел их поближе. Никогда в жизни он не видел таких красивых детей. Неудивительно, что графиня так часто их снимала. Одна черно-белая увеличенная фотография выделялась среди цветных — дочь в тонком балетном платье, от нее будто свет исходил, а фон фотографии казался иллюзорным, размытым. Этот снимок явно был сделан недавно.
— Синьорина занимается балетом?
— Балет давно. Сейчас не танцевать. Сейчас сдавать экзамены. Университет. — Служанке удалось справиться со слезами.
— Да, жаль… — покачал головой инспектор, снова взглянув на прекрасную фотографию. — Конечно, в наши дни всем молодым людям необходимо образование…
Служанка, даже если и поняла его, не ответила.
Зимнее солнце пробилось между длинными муслиновыми занавесками и осветило большую новую кровать, застеленную пастельных тонов шелковым покрывалом. Возможно, гладкая пустота кровати, на которой давно не спали, сильно подействовала на служаку, и она вновь громко разрыдалась:
— Моя синьора! Моя синьора! О, что со мной теперь будет?
Она была такой маленькой, с короткими прямыми волосами, что походила скорее на девочку, а не на молодую женщину, так что инспектор почти машинально успокаивающе погладил ее по голове.
— Ну успокойтесь, успокойтесь. Все будет хорошо. — Он знал, как вести себя в таких ситуациях. — Вы ведь переживаете из-за документов? Я могу попробовать…
— Нет! — Она почти кричала на него. — Моя синьора все для меня делать, делать разрешение работать. Все! Моя плакать о синьоре, потому что они ее убивать!
— Нет-нет… Мы вернем ее домой. А сейчас послушайте меня. У нас есть специально обученные собаки, которые помогут нам найти вашу хозяйку, но для этого вы должны дать нам что-нибудь из ее одежды. Вы понимаете?
— Да, синьор.
— Что-то, что собаки понюхают, а потом… Вам понятно?
— Да, синьор.
Инспектор вздохнул. Он понимал, попроси он ее выпрыгнуть из окна, она ответит «да, синьор» и останется стоять без движения, как сейчас. Но он был опытным полицейским, почему капитан и отправил его сюда. Он попробует еще раз и, если ничего не получится, пошлет за дочерью графини.
— Как вас зовут?
— Сильвия, синьор. — Он протянул ей свой большой белый носовой платок. — Спасибо, синьор.
— Вытрите глаза.
— Да, синьор. — Она сложила платок вдвое и спрятала в карман халата, после чего вытерла глаза рукавом.
  
— А теперь, Сильвия, одежда твоей синьоры. О-деж-да… — Он осмотрелся и не увидел даже какого-нибудь пояска.
Сильвия открыла дверцы одного из выстроившихся в ряд бело-золотых шкафов — это был явный прогресс.
— Моя синьора иметь много-много платья, — произнесла она гордо. — О-очень… — Она продолжила открывать дверцы и внезапно вытянула что-то длинное, легкое и прозрачное.