Нейромант. Трилогия «Киберпространство»
Обнаженная, свернувшись невообразимым, почти животным узлом, она парила над навигационным дисплеем. Глаза ее были открыты, но устремлены на нечто, чего Курцу никогда не увидеть.
Окровавленные руки были сжаты в каменные кулаки, а русые волосы, теперь распущенные, морскими водорослями плавали вокруг лица. Очень медленно и осторожно врач проплыл над белой клавиатурой командного пульта и закрепил свой скафандр у навигационного дисплея. Судя по всему, она принялась крушить коммуникационное оборудование голыми руками, решил он и активировал правую клешню скафандра. Та автоматически развернулась, как будто две пары зажимов решили уподобиться цветку. Курц протянул руку, все еще затянутую в герметичную серую хирургическую перчатку.
Потом как можно осторожнее разогнул пальцы ее левой руки. Ничего.
Но когда он разжал ее правый кулак, что-то вырвалось на свободу и, как в замедленной съемке, закувыркалось в нескольких сантиметрах от лицевого щитка его скафандра. Это что-то походило на морскую раковину.
Ольга вернулась домой, но жизнь так и не вернулась в ее голубые глаза. Естественно, врачи делали все возможное, чтобы привести ее в чувство, но чем больше они прилагали усилий, тем больше она истончалась. Одержимые жаждой знаний, они истирали ее все тоньше и тоньше, пока в своем мученичестве она не заполнила целые библиотеки застывшими рядами драгоценных реликтов. Ни одного святого не препарировали столь тщательно. В лабораториях одного только Плесецка она была представлена более чем двумя миллионами срезов тканей, складированных в подземном бомбоубежище биологического комплекса.
С раковиной им повезло больше. Оказалось, что отныне наука экзобиология базируется на обескураживающе солидной основе – на целых одном и семи десятых грамма высокоорганизованной биологической информации определенно внеземного происхождения. Морская раковина Ольги породила совершенно новый раздел науки, посвященный изучению исключительно… морской раковины Ольги.
Предварительный анализ показал две вещи. Во-первых, раковина – продукт неизвестной биосферы земного типа, а так как подобных биосфер в Солнечной системе не существует, она могла попасть сюда только с другой звезды. А значит, Ольга где-то побывала или вошла в контакт – каким бы отдаленным, опосредованным он ни был – с кем-то или с чем-то, что способно или было способно совершить подобное путешествие.
В специально оснащенном «Алеуте-9» к «Координатам Товыевской» послали майора Гроса. За ним следовал еще один корабль. Майор как раз производил последнюю из двадцати вспышек на волне излучения водорода, когда его судно исчезло. Ученые зафиксировали его отбытие и стали ждать. Двести тридцать четыре дня спустя он вернулся. Тем временем оставшийся корабль не переставал зондировать этот участок космоса, отчаянно выискивая хоть какое-нибудь специфическое отклонение, раздражитель, вокруг которого удалось бы выстроить теорию. Ничего, только неуправляемый «Алеут» Гроса. Майор покончил жизнь самоубийством, прежде чем они успели достичь корабля. Вторая жертва Трассы.
Отбуксировав «Алеут» на «Циолковский», они обнаружили, что высокоточные регистраторы девственно-чисты. Все приборы – в превосходном состоянии, но ни один из них не сработал. Тело Гроса заморозили и первой же челночной ракетой отправили в Плесецк, где бульдозеры уже рыли котлован для нового подземного комплекса.
Три года спустя, утром того дня, когда русские потеряли своего семнадцатого космонавта, в Москве зазвонил телефон. Звонивший представился директором Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки. Он уполномочен, сообщил он, сделать некое предложение. На определенных, очень конкретных условиях Советский Союз может рассчитывать на помощь светил западной психиатрии. По сведениям его управления, продолжал голос, подобная помощь в настоящее время весьма желательна.
Его русский был великолепен.
* * *Статические шумы костефона похожи на песчаную бурю в глубинах подсознания. Лифт скользит вверх по узкой шахте в полу Рая. Я считаю расположенные через двухметровые интервалы синие огни. После пятого – тьма и остановка.
Выход из лифта замаскирован внутри полого командного пульта, установленного в муляже стандартного корабля Трассы. В ожидании команды Хиро я ощущаю себя тайной, спрятанной за хитроумным поворачивающимся книжным шкафом из какой-нибудь страшилки, что рассказывают вечерами детям. Корабль – это подделка, муляж, вроде баварского замка, прилепленного к склону пластиковых гор в парке аттракционов: мелочь приятная, но не так чтобы обязательная. Если возвращающиеся как-то и реагируют на нас, то принимают как должное: наши «легенды» и декорации особой роли не играют.
– Все чисто, – говорит Хиро. – Поблизости никаких клиентов.
Я рефлекторно помассировал шрам за левым ухом, где мне вскрывали череп, чтобы вживить костефон. Стенка муляжного пульта скользнула в сторону, впустив серый предрассветный свет Рая. Внутри поддельного модуля все было хорошо знакомым и одновременно чужим – как в собственной квартире после недельного отсутствия. С тех пор как я вот так же стоял здесь в прошлый раз, один из побегов бразильского плюща змеей прополз в левый иллюминатор, но, похоже, это было единственное изменение в декорациях.
На семинарах по биотектуре из-за этого плюща постоянно ведутся ожесточенные споры. Американские экологи кричат о возможной нехватке азота. А русские болезненно воспринимают все, что связано с биодизайном, с тех самых пор как им пришлось обращаться за помощью к американцам в экологической программе еще на «Циолковском-1». Там произошла неприятная история с грибком, пожиравшим у них гидропонную пшеницу; несмотря на всю свою сверхточную инженерию, русские никак не могут создать функциональную экосистему. Именно экология и психиатрия открыли нам доступ к Трассе – русских это раздражает, поэтому они настаивают на бразильском плюще, да на чем угодно, лишь бы получить возможность спорить. Но мне это растение нравится: листья у него в форме сердечка, а если растереть между пальцами, они пахнут корицей.
Я стою у иллюминатора, глядя, как проясняются очертания поляны по мере того, как Рай заполняет отраженный солнечный свет. Рай живет по Гринвичу. Огромные майларовые зеркала поворачиваются где-то в космосе, следуя расписанию стандартного гринвичского рассвета. В древесных кронах включилась запись птичьего пения. Птицам тяжко приходится без естественной гравитации. Настоящих птиц мы себе позволить не можем: они неизменно сходят с ума, пытаясь приспособиться к центробежной силе.
Тому, кто впервые попадает сюда, кажется, что Рай вполне соответствует своему названию: пышный, прохладный и яркий, высокая трава усеяна полевыми цветами. Особенно если этот кто-то не знает, что бо́льшая часть деревьев искусственные, а также – сколько сил уходит на то, чтобы поддерживать мало-мальски приближенное к оптимальному равновесие между синезеленой и диатомовой водорослью в прудах. Чармиан говорит – она, мол, всякий раз ждет, что на поляну вот-вот, резвясь, выбежит Бэмби, а Хиро утверждает, что ему точно известно, со скольких инженеров «Диснея» взяли подписку о неразглашении в рамках Закона о национальной безопасности.
– С корабля Гофманшталь получены обрывки каких-то фраз, – говорит Хиро.
С тем же успехом он мог бы разговаривать сам с собой. Гештальт «суррогат-куратор» вступает в силу, и вскоре мы перестанем осознавать присутствие друг друга. Уровень адреналина идет на спад.
– Ничего связного… что-то вроде Schöne Maschine… «Хорошая машина»… «умная машина»… Хилари кажется, что Гофманшталь говорит довольно спокойно, но в остальном – чистая клиника.
– Ничего мне не рассказывай, ладно? Никаких надежд. Давай без предвзятости.
Я открыл люк и вдохнул воздух Рая: он был прохладным и освежающим, как белое вино.
– Где Чармиан?
Он вздохнул – мягкий порыв статики.
– Чармиан следовало быть на Пятой поляне, присматривать за вернувшимся три дня назад чилийцем. Но ее там нет, она каким-то образом прослышала, что ты поднимаешься. Так что будет ждать тебя у пруда с карпами. Упрямая дрянь, – добавил он.