Харам
Март тысяча девятьсот тридцать шестого был теплым, как июнь. По коридорам перестал гулять сквозняк, и можно было не надевать толстые чулки, от которых чесались лодыжки. Даже стоны умирающих стали раздаваться реже. Те, кому подходил срок, как будто поторопились умереть в холода, чтобы не отравлять другим радость встречи с весной.
Палата русского находилась в начале коридора, на ней я обычно заканчивала вечерний обход. Старику было далеко за семьдесят, его звали Николай Иванович Аникеев, он поздно ложился и любил поговорить. Для меня эти разговоры были своеобразной прелюдией к ночному чтению на дежурном посту. Тогда я много читала: Рембо, Флобер, Бальзак. Книги скрашивали работу и быт и не давали впасть в уныние. Дома я часто пересказывала его истории маме. В молодости мама несколько лет проработала гувернанткой в семье фабриканта Баранникова в Санкт-Петербурге и с большим интересом относилась ко всему, что было связано с Россией.
Комнаты в приюте тускло освещались газовыми светильниками, электричество тогда еще не подвели. Холодный каменный пол, незаметный в коридоре, здесь порождал ощущение неудобства, усиливаемое грубой и скудной мебелью, каменными стенами и маленькими окошками без занавесей. Но хуже всего был высоченный потолок, который даже днем в солнечную погоду было сложно разглядеть. Ночами темное пространство над головой превращалось в тоннель. Старушка Люсия из четвертой палаты (она умерла следом за русским и в ужасных муках) часто жаловалась на то, как сверху из темноты к ней на кровать спускается кто-то и душит.
В тот вечер старик лежал в кровати, высоко подложив подушку. Без книги, без газеты и без фотографий, которых у него был целый ворох. Каждый раз, когда я убиралась в тумбочке, они обязательно рассыпались на пол. Мужчины на снимках носили строгие костюмы, аккуратно подстриженные бороды и пенсне, на женщинах были красивые пышные платья, шляпки с перьями, а в руках они держали театральные бинокли или широкие веера. Мягкие белые ручки, которые никогда не притрагивались ни к половой тряпке, ни к больничной утке.
Были и совсем другие фотографии. На них старик (тогда еще не старик, а крепкий мужчина средних лет) в широкополой шляпе и расстегнутой на груди сорочке стоял на фоне ям разной глубины и формы с огромной линейкой, упертой в землю. Часто в кадре оказывались битые глиняные горшки и кувшины и пару раз — человеческие скелеты. С этими фотографиями были связаны самые интересные рассказы старика.
— Прикройте, пожалуйста, — попросил меня Николай, когда я появилась на пороге, и указал тощим пальцем на дверь.
На несколько секунд я замешкалась (закрывать дверь, оставаясь в палате вместе с жильцом, разрешалось только в случае крайней необходимости), но все же выполнила просьбу. Еще раз взглянув на старика, я поняла, почему в руках у него не было ни книги, ни фотографии. Он ждал моего прихода и обдумывал, что и как сказать.
— А теперь попрошу вас сесть вот сюда. — Он освободил от одеяла край кровати. — У меня к вам будет одна просьба.
Я снова подчинилась, хотя эти слова насторожили меня еще сильней. Обычно мы разговаривали, пока я делала свое дело: меняла белье, убирала мусор или заваривала ему чай. Старик полез в нижний ящик тумбочки, в котором хранил личные вещи.
— Пожалуйста, не сочтите за наглость и поймите меня правильно, я одинокий человек, и кроме вас мне не к кому обратиться.
Трясущимися руками он потянулся к ящику тумбочки. Иногда его колотило так, что он не мог донести ложку с супом до рта и его приходилось кормить, как ребенка. Старик достал из ящика толстую папку пожелтевших бумаг, потом еще одну, пачку фотографий и потертое кожаное портмоне. Когда на тумбочке появились скомканные, мятые франки, внутри у меня все сжалось. Сестры рассказывали про то, как перед смертью некоторые старики хотят снова почувствовать себя мужчинами. Мысленно я обругала себя за то, что сняла опостылевшие за зиму теплые чулки и приготовилась к неприятному разговору.
— Прошу вас меня великодушно извинить, — должно быть, Аникеев заметил вспыхнувший на моих щеках румянец, — но вы, быть может, превратно меня поняли. Ничего такого, что могло бы унизить ваше достоинство.
Я выдохнула, изо всех сил стараясь сделать это как можно незаметнее и тише, и даже позволила себе улыбнуться. Архаичные обороты из времен Людовика Четырнадцатого частенько всплывали в речи Николая, и, конечно, он их не замечал.
— Дело в том, что … Да, что там говорить, вы и сами знаете, что мне осталось недолго. И есть одно очень важное для меня дело, которое я не успел закончить. Дома, в России, мне казалось, что материал слишком сырой, а здесь, во Франции, все время не хватало денег. Знаете, вопрос «куда едем?» был одним из первых, которым научил меня Жак, мой гувернер, и, по иронии судьбы, в Париже я работал таксистом. Я мечтал накопить на хорошего переводчика, на атласную зеленую обложку с золотым тиснением, на мало-мальски серьезный тираж. Мне хотелось не меньше тысячи экземпляров. Я хотел посвятить ее Кате, моей жене. Она умерла от тифа через год после революции. В том же году пропал и Саша — мой единственный сын. Я сто раз говорил ему, что бежать — единственный разумный выход, но Колчаку он поверил больше, чем родному отцу. Словом, Жозефина, я хочу попросить вас помочь мне издать книгу.
Он похлопал ладонью по лежавшим на коленях папкам с бумагами.
— Не за бесплатно, конечно. Пятьсот франков за ту работу, которую необходимо выполнить, сложно назвать щедрым вознаграждением, но для таких людей, как мы с вами, это неплохие деньги. Я очень вас прошу, не отказывайтесь.
Старик раскрыл папку, в которой лежали десятки или даже сотни пожелтевших страниц, исписанных выцветшими чернилами. Неразборчивый почерк, много помарок, скобок, стрелок, замечаний. Если рассчитывать только на собственный русский и словарь, работы здесь было на столетие.
— Прошу вас. Мне больше не к кому обратиться.
Я не отказалась и не согласилась, сказала, что хочу посоветоваться с мамой, но так и не дала ответ. Когда через день я снова пришла на смену, Анна сказала, что русского больше нет.
— Перед смертью он просил передать эти вещи тебе, — сказала Анна и протянула мне знакомую папку, фотоальбом, толстую тетрадь с истрепанными углами и портмоне.
* * *Из дневника профессора Аникеева.
Запись от 24.04.1936.
«Приют Святого Лаврентия был построен в 1648 году с благословения Папы Римского на правом берегу Тибра. Двести сорок верст до Пизанской Башни и четыреста десять до Эйфелевой. На смертном одре от этих башен, как и от благословения Папы Римского, ни холодно ни жарко, но здесь хорошо кормят, дважды в неделю купают, и Тибр из моего окна похож на Москву-Реку.
Я отыскал себе помощницу или, скорее, душеприказчицу. Здесь тоже не обошлось без исторических аллюзий (привет коротышке-корсиканцу), но дело, конечно, не в имени. Жозефина — единственная, кто немного говорит по-русски, обходит палаты точно по времени и вытирает пыль под кроватью.
Часто думаю про Катю и Сашу. Как глупо, быстро и необратимо все перевернулось с ног на голову. Как историку мне следовало бы спокойнее относиться к собственной судьбе и судьбе своих близких, но к несчастью я еще и человек. Большевики, меньшевики, эсеры, революция, война… Какая же все это чушь. Вздор. И все эти ужасные беды на голову нашего многострадального народа — из-за малодушия одного-единственного человека, которому выпала судьба управлять страной. Ну и где здесь справедливость? Нет, на самом деле, скажите мне. Где?»
* * *«Несмотря на то, что время за пределами приюта мы проводили по-разному и не вместе, Анна была моей лучшей подругой. Она была на два года старше меня и на четыре жизни опытнее практически во всех вопросах. Про последний разговор с Николаем я рассказала ей в парке, когда вышла с ней покурить (на самом деле постоять рядом, тогда я не курила и вообще была невинна, как божий агнец).