Харам

— Рашид дома? Дай ему трубку.
Каждый раз, когда звонил, он старался больше говорить с детьми, напомнить себе, для кого он все это делает. Почти всегда получалось поговорить или с сыном, или с дочкой — они ходили в школу в разные смены. Напор воды не окреп, а как будто даже спал. Не хватало еще поломки насоса.
— Привет, пап.
— Салам алей кум, джигит. Как дела?
Сын рассказал ему про двойку по окружающему миру. Учительница задавала слишком много, а объясняла слишком плохо, и Гуна тоже не хотела ему помогать. Когда Рашид заговорил про соседку по парте Свету, которой отец подарил на день рождения игровую приставку, кран дважды дернулся и плюнул вдруг почерневшей водой с сильным запахом тины. Запах у воды появился давно, где-то через месяц после того, как все разъехались, с ним было не трудно бороться — прокипятить воду и дать ей отстояться, а можно и ничего не делать — на чай покупать воду в магазине. Но сейчас дело было даже не в запахе — из крана текла какая-то грязь.
  
— Помнишь, я говорил тебе про второгодника Ивина? — спросил Рашид. — Он опять забирает у меня шапку и дразнится.
— Скажи этому Ивину — приедет отец и тебе, тупому барану, башку открутит, — сказал Мурадин, по-прежнему наблюдая за грязной струйкой, которая меняла цвет и напор.
Рашид пообещал передать, но без особого воодушевления. Кажется, он и сам не особенно верил обещаниям отца. Трубку снова взяла Гуна.
— На карте две тысячи осталось, — сказала она. — Завтра на магазин.
Не так давно он любил разговоры о деньгах. Деньги были его лучшим другом. Но только друг может оказаться предателем. Из-за денег он остался здесь. Из-за денег делал то, что делал. И теперь они больше не друзья. Теперь он ненавидел эти разговоры.
— Понял. Сброшу тебе десятку.
— Спасибо. — В голосе Гуны звучало некоторое облегчение, очень отдаленно напоминающее радость. — Что у тебя? Как дела?
— Ты уже спрашивала. Все по-прежнему.
Он продолжал смотреть на струйку из крана. Мутную и тонкую, как после триппера. Время от времени — не чаще, чем раз в году — такие фокусы случались, когда река поднималась. Однажды даже пришлось чистить водопровод, когда его забило илом. Но все это случалось весной, а сейчас река должна быть спокойной и чистой.
— Тебе не страшно, Мурадин? — вдруг спросила жена.
Неожиданный вопрос заставил его переключить внимание с крана на зажатый в руке телефон. Должно быть, она крутила эти слова в голове все утро. Он отправил ее в город, когда история только набирала ход, и Гуна только с его слов знала о происходящем. То есть, она немного знала про Старшую Сестру и ничего не знала про бомжей.
— Нет, Гуна. Не страшно, — солгал Мурадин. — Мужчине Аллах запретил бояться. И ты не бойся. Скоро все кончится.
— Это было бы очень хорошо, Мурадин, — чуть повеселевшим голосом ответила она. — Я хочу, чтобы у нас снова стало все, как было раньше.
— Все будет, как раньше, — еще раз солгал он ей и закрыл дергающийся от попыток выплюнуть очередную порцию грязи кран.
* * *
Вернувшись, Андрей запер дверь на ключ и тут же, едва убрав руки от замка, подумал, что похож на персонажа фильма ужасов, который вбегает в ловушку, торопливо запирается в ней (или оставляет дверь открытой — неважно) и через минуту погибает. Усилием воли он заставил себя пройти в дом и сесть на диван. Тут же подскочил, обошел комнаты, выглядывая в окна, посмотрел под кровать и за двери и снова сел на диван.
Только не начинай бегать. Если ты забыл, потом бывает трудно остановиться. Нужно успокоиться. Просто немного успокоиться. Да, там на дне гора трупов, но все в прошлом. Маньяк сгорел. Его больше нет. И крик той ночью, и призраки, и трупы — все это эхо прошлого.
Он зашел на кухню и набрал из-под крана воды в чайник, потом, опомнившись, чертыхнулся, вылил воду и набрал пригодной для питья воды из бутылки. Просто немного успокоиться не получалось. Рука сама нащупала и достала из кармана телефон. С мобильного, кажется, сто двенадцать. Он набрал две цифры (на одну цифру больше, чем в прошлый раз) и замер.
Приготовься объяснить свой переезд, коммерческую деятельность без образования юридического лица и происхождение семян, аммофоса и селитры. Особенно селитры. Взрывчатое вещество первого класса опасности — и не где-нибудь за Уралом, а на Кавказе, в укромном местечке, почти в горах. Такое сокровище тянет лет на пятнадцать, и, кстати, селитра прекрасно объясняет внезапную смену места жительства.
Чайник закипел. Андрей налил кипятка в чашку, бросил пакетик, сыпнул сахара и помешал.
А может, прежде чем вызывать, раскидать селитру по полю вместе с аммофосом? Можно начать прямо сегодня и к завтрашнему обеду закончить. Хотя, толку от этого — все равно, что выбросить. Селитра… Какая к черту может быть селитра? Это же не мертвые бараны, это мертвые люди. Он хлебнул чая, поморщился и отставил его в сторону. Сахара в нем было не меньше шести ложек.
Почему все это дерьмо случается именно со мной?
Ну, как же? Ты пошел с утра к пруду, чтобы обнаружить там мертвецов. Помнишь? Раз, два, три, четыре, пять, трупы мы идем искать, и все в таком духе.
Проклятие.
Успокойся. Говорю же тебе, все в прошлом.
На кухне загудел холодильник, и Андрей вздрогнул так, словно его вдруг укололи булавкой. Внутри тихо зазвенели, постукивая друг о друга две бутылки «Арсенального светлого».
Стоп. Стоп. Стоп. Это самое плохое, что только можно придумать.
Он вдруг обнаружил, что уже стоит на кухне перед холодильником. На дверце, прикрепленный магнитиком, висел «План возвращения к жизни». Но ни в нем, ни в учебниках по земледелию, ни в рекомендациях по возделыванию озимой пшеницы о том, что делать, если вдруг обнаружишь в пруду мертвецов, не было ни слова.
* * *
Мурадин подъехал к реке после полудня, когда Андрей уже вернулся домой, но еще не позвонил в полицию. Вода в реке была мутной, как весной, когда начинались дожди и в горах таял снег. Подтопленные кратковременным паводком камни и трава еще не высохли и ярко блестели в лучах полуденного солнца. На шланги, ведущие к водяным фильтрам, течением нацепляло пучки травы и тряпок. Вымазанные в грязь цветные поплавки поблекли. Ничего этого Мурадин не увидел, его вниманием сразу и целиком завладел сам мост. После того как вода перестала падать из верхних каналов, он потускнел и смолк. Внизу, из дыры в стене, теперь уже значительно ослабевшим потоком текла грязная вода.
Все тайное становится явным.
Слова, сказанные стариком Хазретом больше тридцати лет назад, вдруг сами вспыли в голове. Много лет назад, ребенком, Мурадин залез в сад к Хазрету. Хазрет поймал его, но не надрал уши и даже не забрал добычу, а прочел длинную лекцию на тему воровства и лжи. Яблоки, кстати, оказались зелеными, по дороге домой Мурадин высыпал их в канаву.
Все тайное становится явным.
Мурадин ни разу не видел, как Старшая Сестра избавляется от объедков, но кусок проволоки и гусеничный трак, которые он оставлял на мосту, всегда исчезали вместе с человеком. Где-то через месяц после того, как исчез мальчишка Диевых, у воды в реке появился запах. К тому моменту аул уже опустел, и заинтересоваться этими переменами во вкусе мог только старик. Но, во-первых, он сам пил только из колодца, а во-вторых, глаза, уши и нос работали у Хазрета именно так, как должны работать у человека на девятом десятке. А вода, конечно, воняла. Довольно часто, особенно в жаркую погоду, умываться и стоять под душем было противно до тошноты, но бурить артезианскую скважину было бы слишком расточительно для человека, сидящего на чемоданах. Кстати, насчет купания, океаны и моря тоже полны трупов; главное, что воду из реки Мурадин больше не пил.
  
Он понял, что произошло, как только увидел мост. В памяти всплыл разговор с женой и обещание, что скоро все станет так, как было. Может быть, но только не для него. За такие дела дадут лет пятнадцать, если не пожизненное. Это будет даже покруче, чем торговля людьми.