Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Сани влетели в строй врага.
Удар!
Кого-то отбросило плечом коня. Кто-то попал под кованый полоз.
Игнат, стоя во весь рост, раскрутил молот и опустил его на подставленный щит. Треск дерева перекрыл вой ветра.
— Наших бьют! — орал Кузьма, паля из самострела в упор.
Они прошили заслон насквозь. Огонь и паника сделали свое дело — засада рассыпалась.
— Не останавливайся! — кричала Марина. — К костру!
  
Сани вылетели на открытую поляну.
В центре, у подножия огромного валуна (Черного Камня), сбились в кучу люди и кони.
Зрелище было страшным.
От дружины Воеводы осталось человек десять. Кони пали или разбежались. Оставшиеся солдаты стояли кругом, выставив щиты. Но враг был не снаружи. Враг был внутри них.
Они замерзали.
Огонь костра едва тлел. Люди двигались как во сне, медленно, заторможенно.
Один из них, высокий, в богатом, но изодранном кафтане, стоял, опираясь на меч. Он был без шапки. Волосы посеребрил иней.
Глеб.
Вокруг круга защитников, на границе света и тьмы, стояли Белые. Десятки фигур. Они просто ждали, когда догорит последняя ветка.
— Глеб! — закричала Марина, когда сани, вздымая снежные вихри, влетели в круг, давя нечисть шипованными полозьями.
Воевода поднял голову.
Его лицо было серым, глаза ввалились. Он посмотрел на сани, на Игната с молотом, на Марину с горящим факелом…
И в его глазах мелькнуло узнавание. И неверие.
— Марина?.. — его губы едва шевелились. — Откуда…
Сани затормозили боком, закрывая собой людей от ветра.
Марина выпрыгнула на снег.
— Не болтать! — рявкнула она, включая режим «Реанимация». — Игнат, мешки!
Кузнец выбросил из саней кожаные бурдюки с известью.
— Воды туда! Живо! И снега!
Солдаты смотрели на них тупо. Они не понимали.
Марина подскочила к Глебу. Схватила его за грудки, встряхнула.
— Очнись! Мы не морок! Мы свои!
Она сунула ему под нос открытую флягу со спиртом.
— Пей!
Глеб глотнул. Закашлялся. Жизнь плеснула в глазах.
— Ты… — прохрипел он. — Ты сумасшедшая… Там же засада…
— Мы её проехали. Игнат, пошло?
— Кипит! — заорал кузнец.
Известь, смешанная со снегом, начала разогреваться с шипением. Мешки стали горячими, как печки.
— Разбирайте! — Марина швырнула один горячий мешок ближайшему солдату. — Под тулупы суйте! Грейтесь! Только кожу не обожгите!
Она повернулась к Глебу.
— Грузи своих в сани. Быстро. Раненых на дно, живых по бортам.
— Кони не вытянут… — покачал головой Глеб.
— Вытянут. Жить захотят — полетят.
В этот момент Афоня, сидевший на облучке, издал пронзительный визг.
— Матушка! Лес! Идут!
Марина обернулась.
Белые фигуры, отступившие было от света и железа, снова пошли в атаку. Теперь их было сотни. Они текли лавиной с холмов.
А за ними, из темноты, выходили волки. Настоящие. С горящими желтыми глазами.
— Уходим! — заорал Кузьма. — Все в сани!
Глеб, шатаясь, помог забраться раненому сотнику. Сам запрыгнул последним.
Сани просели под тяжестью тел, полозья скрипнули.
— Игнат! — крикнула Марина. — Напоследок!
Кузнец ухмыльнулся, оскалив зубы в саже.
Он поджег сразу три оставшихся горшка с «адской смесью».
— За Воеводу! За Лекарню!
Он швырнул их веером в наступающую тьму.
Стена огня взметнулась до небес, отрезая их от погони.
Кузьма гикнул, и тройка, храпя от натуги, рванула сани с места. Обратно. К городу.
Обратный путь Марина помнила смутно.
Она сидела на дне саней, зажатая между ящиками и чьим-то плечом.
Рядом тяжело дышал Глеб.
Его тепло — живое, настоящее — чувствовалось сквозь слои одежды.
Он был жив.
Он сидел, прикрыв глаза, но его рука нашла её руку. И сжала. Крепко. До боли.
Марина посмотрела на его профиль, освещенный луной. Жесткий, обветренный, с инеем на ресницах.
«Я спасла его, — подумала она отстраненно, чувствуя, как уходят силы. — Я спасла мужа Евдокии. Я спасла Воеводу. Я спасла свою любовь».
И тут же мысль-укол, злая и трезвая: «А для кого спасла?»
Но сейчас это было неважно.
Сани летели к городским воротам, над которыми уже виднелись огни факелов на стенах.
Афоня спал у неё на коленях, свернувшись теплым клубком.
Война была выиграна.
Огни города приближались.
На стенах горели смоляные факелы — Дьяк не спал, ждал исхода битвы.
Сани сбавили ход. Кони, мокрые от пота, дышащие паром, перешли на тяжелую, усталую рысь. Опасность осталась позади, в черной, воющей пасти Волчьей Пади.
В кузове саней было тесно и тепло от тел.
Глеб сидел рядом с Мариной, тяжело привалившись к борту. Его плечо касалось её плеча. Он был измотан, ранен (кровь проступила темным пятном через повязку на руке), но боевой угар отступал, возвращая ясность мысли.
Он вдруг наклонился к её уху. Его дыхание обожгло щеку, морозное и горячее одновременно.
— Марина…
— Молчи, — отозвалась она, не поворачивая головы (боялась, что если посмотрит сейчас ему в глаза — расплачется как дура). — Тебе силы беречь надо. Кровь еще идет.
— К черту силы, — хрипло шепнул он. — Слушай. Я ведь думал — всё, конец нам там, у Камня. И одно меня грызло… что не успел тебе сказать.
Марина замерла. Сердце пропустило удар, сжавшись в комок. Сейчас скажет? Сейчас, когда они выжили?
— Я гонца отправил. В Тверь. Еще неделю назад, до засады.
Марина моргнула, поворачиваясь к нему.
— Что?
Глеб криво, устало усмехнулся потрескавшимися губами.
— К купцам тверским, к Никитиным. Они с Востока караваны водят, по Волге. Я им задаток дал. Большой.
Он накрыл её руку своей — огромной, тяжелой, в пробитой латной рукавице.
— Весной, как лед сойдет, привезут они тебе зерно твое.
Марина смотрела на него, и мир слегка качнулся.
Она только что вытащила его из лап смерти. Вокруг стонали раненые. А он… он говорит о логистике. О поставках кофе.
— Ты… — у неё перехватило горло. — Ты там, в степи, под стрелами… о моем деле думал?
— О тебе думал, — просто сказал Глеб. — Хотел, чтоб у тебя всё было. Чтоб «Лекарня» твоя стояла крепко, даже если я не вернусь. Чтоб ты ни в чем нужды не знала и ни от кого не зависела.
Он сжал её пальцы до боли.
— Привезут, Марина. К первой капели. Самое лучшее зерно. Слово дали.
Слезы, которые она сдерживала всю дорогу (и в бою, и в лесу), всё-таки брызнули из глаз. Не от страха. От нежности к этому невыносимому, суровому, практичному русскому мужику.
Это было круче, чем «я тебя люблю».
Это было: «Я позаботился о твоем будущем, даже когда у меня самого его не было».
— Спасибо, Глеб Всеволодович, — шепнула она, утыкаясь носом в его пахнущий гарью, кровью и морозом тулуп. — Только ты сам это зерно пить будешь. Я тебе столько наварю — сердце выскочит.
— Выскочит… — эхом отозвался он, прикрывая глаза. — Оно и так уже… не на месте.
Сани подкатили к городским воротам.
Створки распахнулись со скрежетом.
Их встречали.
Весь посад высыпал, несмотря на ночь. Люди с факелами, бабы в платках, дети. Молва летела быстрее ветра: «Ведьма-лекарка Воеводу привезла! Игнат-кузнец нечисть побил! Живые!»
Сани въехали на площадь перед Детинцем.
Гул толпы накрыл их, как волна. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал, кто-то тянул руки.
Марина отстранилась от Глеба. Магия близости в тесных санях рассеялась. Они вернулись в социум.
К саням, расталкивая стражу, бежала женщина.
В распахнутой богатой шубе, простоволосая (платок сбился на плечи), с безумными от надежды глазами.
Евдокия.
— Глеб! Глебушка!
Глеб встрепенулся. Он попытался встать, опираясь на борт, скрипнув зубами от боли.
— Дуня…
Марина сжалась. Ей захотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться сквозь дно саней в снег.
  
Она видела, как Евдокия подбежала, как упала на колени прямо в грязный, утоптанный снег у полозьев, хватая мужа за руки, целуя его грязные, окровавленные рукавицы.