Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Кузьма перекрестился.
— Морока хапнул. Нечисть там, барыня. За стеной. Ходит. Дышит. Он её увидел.
Марина посмотрела в глаза парню. Зрачки расширены, на свет свечи не реагируют. Пульс — нитевидный, редкий-редкий.
«Глубокая гипотермия. Плюс шок. Кататония», — щелкнул диагноз.
В средние века сказали бы: «Душа отлетела, тело стынет».
Но Марина знала: он еще здесь. Просто его «батарейка» села в ноль.
  
Ей нужно было запустить сердце. Разогнать кровь. Вернуть тепло в ядро.
И у неё было оружие против холода.
— Дуня! — рявкнула она так, что служанка подпрыгнула. — Джезву на песок! Быстро! Две ложки черного (настоящего)! Две ложки сахара! И меда!
Она метнулась к своему «сейфу». Достала маленькую металлическую фляжку. Спирт. Чистый медицинский C2H5OH из XXI века.
— … И горячей воды в таз! Ивашка, снимай с него сапоги! Растирать будем!
В «Лекарне» началась битва.
Не с болезнью. С самой Смертью, которая стояла в углу и ухмылялась синими губами парня.
Марина работала жестко.
— Не жалей рук! — кричала она Ивашке, который растирал ледяные ступни солдата жесткой шерстяной варежкой. — Три, пока красными не станут!
Сама она вливала в рот парню (разжимая стиснутые зубы черенком ложки) адскую смесь: горячий эспрессо + ложка спирта + мед.
— Глотай, служивый. Глотай, твою мать! — шептала она. — Это «Жидкое Солнце». Оно и мертвого поднимет.
Кузьма стоял у двери, не смея мешать. Он видел, как эта странная женщина в вишневом платье командует парадом.
— Ну же… — Марина массировала парню виски, заставляя кровь прилить к мозгу.
Запахло крепким кофе и спиртом.
Вдруг парень дернулся.
Глубокий, судорожный вздох. Кашель.
Он выплюнул часть напитка, но остальное попало внутрь.
Кофеин (мощный стимулятор) и спирт (сосудорасширяющее) ударили по системе. Сердце, получившее пинок, забилось быстрее.
По щекам парня разлился слабый, едва заметный румянец.
Глаза моргнули. Осмысленность вернулась на долю секунды.
— Они… — прошептал он. Голос был похож на хруст сухого снега. — Они там… Белые… Высокие…
Его начало трясти. Крупная дрожь — хороший знак. Организм включил обогрев.
— Жить будет, — выдохнула Марина, вытирая пот со лба рукавом. — Кузьма, заворачивай его в тулупы. И горячего ему внутрь, пока не пропотеет.
Десятник смотрел на неё как на чудотворицу.
— Сильна ты, матушка… — пробасил он. — Я уж думал — всё, отпевать Гришку. А ты его зельем своим черным… с того света выдернула за шкирку.
— Это не зелье, — устало сказала Марина. — Это наука. И кофе.
Она отошла к стойке, чувствуя, как дрожат колени.
Это был её первый пациент. И она справилась.
Но слова парня не выходили из головы.
«Они там… Белые… Высокие…»
— Кузьма, — спросила она тихо, пока десятник укутывал бойца. — Что там, за стеной? Правду говорят про… нечисть?
Кузьма помолчал. Потом подошел к стойке.
— Не знаю, как по-научному, барыня, — мрачно сказал он. — А только лес зимой меняется. Тени там… неправильные. И следы. Вроде волчьи, а идут на двух ногах.
Он понизил голос.
— Дьяк наш, Феофан, велел ворота намертво запирать и караулы усилить. Говорят, проснулось что-то в чащобе. Голодное.
Он положил на стойку серебряную монету.
— Спасибо тебе. «Лекарня» твоя — дело нужное. Если что — зови. Стража в долгу не останется.
Они ушли, унося с собой запах мокрого меха и страха.
Марина осталась одна посреди комнаты. За окном выла метель. И теперь в этом вое ей слышались не просто ветер, а голоса. Голодные, древние голоса тех, кто бродит в темноте и ненавидит свет.
Дверь за стражниками закрылась, но холод, казалось, остался висеть в воздухе дрожащей дымкой.
Марина подошла к двери, проверила засов, потом подергала ручку. Крепко.
Повернулась к своей команде.
Вид у артели был жалкий. Дуняша мелко тряслась, бормоча молитву. Ивашка сидел с круглыми глазами, возбужденный прикосновением к «запретному».
— Отставить панику, — громко сказала Марина, хлопнув в ладоши. Звук вышел резким, как выстрел. Дуняша икнула.
— Все за стол. Живо.
Она плеснула в глиняные кружки горячего сбитня.
— Пьем. Греемся. Включаем мозги.
Когда кружки опустели, Марина взяла кусок угля и разгладила на столе чистый кусок бересты.
— Значит так. Мы работаем в опасном месте. За стеной — зверье неясное. Мне плевать, как вы это называете — черти, кикиморы или лешие. Мне нужно знать, как это убить. Или хотя бы отпугнуть.
Она ткнула углем в Ивашку.
— Ты, Сморчок. Ты на улице вырос. Что говорят про этих… «Белых»?
Ивашка шмыгнул носом, отогревая руки о кружку.
— Это «Мороки», матушка. Или «Шептуны». Старики сказывают, они не живые и не мертвые. Снег, в который зло вошло.
— Как работает? — требовательно спросила Марина. — Что они делают? Кусают? Бьют?
— Не… — мотнул головой пацан. — Они стоят. Просто стоят, где лес к стене подходит. И смотрят. И шепчут. Тихо так, будто ветер в щель свистит. Кто услышит — тому тоска в сердце заходит, холод мертвый. Хочется выйти к ним. Раздеться и лечь в снег. Тепло, мол, станет.
«Суггестивное воздействие. Гипноз. Понятно», — Марина черкнула на бересте: «Психическая атака. Голоса. Холод».
— Как защищаются?
— Ну… не смотреть, вестимо. Глаза жмурить. Уши воском залепить. Молитву орать громко.
— А вещественное? Чего они боятся?
— Железа, — уверенно сказал Ивашка. — Бабка Анисья говорила: нечисть железа не терпит. Нож под порог втыкают. Или булавку в ворот. Только железо кованое должно быть, холодное.
«Ferum. Записала».
— Что еще?
Ивашка задумался.
— Соль. Четверговая лучше, но и простая сгодится. Соль глаза им выедает.
— Афоня! — Марина позвала в темноту подпечья. — Выходи, хозяин! Твое мнение?
Послышалось шуршание.
Домовой вылез неохотно. Шерсть у него стояла дыбом, как у рассерженного кота, глаза горели желтым огнем.
В лапках он тащил пучок какой-то сухой, серой травы.
Бросил его на стол.
В нос ударил резкий, горький, пыльный запах.
— Полынь! — ахнула Дуняша. — Чернобыльник!
Афоня кивнул. Он взял пучок, разломил его и выразительно провел по воздуху черту. Потом ткнул пальцем в дверь и окно.
— Поняла, — кивнула Марина. — Полынь, зверобой? Запахи?
Афоня снова кивнул. Потом подбежал к печи, схватил кочергу и воинственно потряс ею.
— И железо. Огонь?
Домовой фыркнул, показав на лучину. Свет он любил. Свет — это жизнь.
Марина посмотрела на свои записи.
Железо.
Соль.
Полынь (горечь).
Огонь/Свет.
Звук (громкая речь).
— Итого, — резюмировала она. — Враг боится всего, что связано с жизнью, теплом и человеческим трудом. Логично. Смерть боится жизни.
Она посмотрела на Дуняшу.
— Значит так, правая рука. Завтра с утра: полынь развесить пучками над дверью и окнами. Соль насыпать полосой у порога — снаружи и внутри.
Потом повернулась к Ивашке.
— А ты, добытчик, найди мне кузнеца. Пусть откует мне гвоздей. Больших, четырехгранных. Возьмем дом в круг.
— И еще… — Марина задумалась, глядя на пучок полыни. — Дуня, у нас мед есть?
— Есть, матушка.
— Отлично. Вводим новое блюдо. «Сбитень Монастырский». Мед, горячая вода, имбирь (если найдем), перец и… капля полыни. Горько, но продирает до костей. Будем продавать как «Средство от Тоски». Стража раскупит, помяни мое слово.
Она отложила уголь.
— Мы не будем прятаться под лавкой, ребята. Мы будем торговать защитой. Если город боится тьмы — мы продадим ему свет. В жидком виде.
За окном снова завыл ветер, и ставни дрогнули. Но теперь в избе стало спокойнее. У страха появилось имя, а у людей — план действий.
  
— А теперь всем спать, — скомандовала Марина. — Афоня, ты в дозоре. Если кто сунется — буди. Кочерга рядом.