Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Она прошла мимо возов с мукой. Та же история. Остатки сладки, и цены кусаются, как цепные псы.
В дальнем углу, у огромного костра, разведенного прямо на снегу, грелись обозники.
Дальнобойщики средневековья. Люди, которые знали о товарообороте всё, потому что тащили его на своих горбах и санях.
Марина подошла к огню.
Мужики замолчали, косясь на странную женщину. Вишневый воротник, прямая спина, внимательный, не бабий взгляд.
  
— Мир вам, труженики кнута и колеса, — Марина достала из кармана тулупа горсть монет.
Небрежно подбросила серебряную чешуйку на ладони. Металл тускло блеснул в свете костра.
— Вопрос есть. Деловой.
Самый старший, бородатый дед в шапке, похожей на приплюснутый стог сена (дядя Прохор), сплюнул в огонь.
— Спрашивай, красавица, коль не шутишь.
— У кого в этом городе склады полные? — Марина смотрела ему в глаза. — Купцы пустые, бояре сами жрут. А мне мед нужен. Много. И корень сушеный. Кто осенью всё под себя подгреб и не продал?
Прохор прищурился. Он оценил и вишневое сукно, и серебро, и хватку.
— А тебе зачем, вдова? Торговать али для себя?
— Дружину кормить надо. Казенная надобность. Заказ Воеводы.
Обозники переглянулись. Слово «Воевода» здесь уважали больше, чем «Царь».
— Ну, коли Глебу Силычу… — Прохор почесал бороду пятерней. — К чернецам иди. В монастырь Святого Саввы, что на горе.
— К монахам? — переспросила Марина.
— К ним, иродам, — кивнул возчик со злой усмешкой. — Им же, почитай, со всей округи десятину везут. Кто зерном, кто медом, кто холстами. У них там, в подклетях, добра — горы. Гниет, а не продают. «Божья, мол, казна, на черный день». Тьфу! Собаки на сене.
— И мед у них есть?
— И мед, и воск, и черта лысого в ступе. Они ж жадные, всё гребут. Даже сорняк вдоль реки их послушники косят и сушат.
— Сорняк? — Марина напряглась, как гончая, взявшая след. — С синим цветком? Жесткий такой?
— Ну. Петров батог. Говорят, от живота помогает, а по мне — так сено сеном. Стога у них там этого добра.
Марина сжала монету в кулаке и протянула её Прохору.
— Спасибо, отец. Ты мне сейчас очень помог. Выпей за здоровье Воеводы.
Она развернулась и пошла прочь от костра, чувствуя спиной провожающие взгляды.
Пазл сложился.
Монастырь.
В глазах обывателя — это храм молитвы и обитель духа.
В глазах Марины — это огромный логистический хаб с нулевой оборачиваемостью товара. Склады забиты неликвидом (старым медом) и сырьем, ценность которого они не понимают (цикорий).
— Значит, идем раскулачивать святых отцов, — прошептала она, глядя на белые стены монастыря, возвышающиеся над городом как крепость. — Коммерчески раскулачивать. И кажется, я знаю, кто нам в этом поможет.
Она вспомнила Варлаама. Того самого, который пил её «постный» кофе и хвалил его за горечь.
— Если ты не можешь победить монополиста, — усмехнулась Марина, поправляя золотую тесьму на груди, — стань его эксклюзивным дистрибьютором.
Монастырь Святого Саввы возвышался над городом белым каменным айсбергом. Стены его были толстыми, ворота — дубовыми, окованными черным железом.
Это была крепость.
И, как отметила про себя Марина, это был единственный в округе агрохолдинг полного цикла, способный обеспечить бесперебойные поставки сырья. У них были земли, крестьяне, склады и налоговые льготы. Мечта, а не бизнес-модель.
Марина поправила высокий ворот своего вишневого платья.
Сегодня она шла не молиться. Она шла на переговоры уровня B2B.
На фоне ослепительно белого снега и серых, суровых монастырских стен она в своем сукне цвета венозной крови выглядела вызывающе. Яркое, горячее пятно жизни на фоне ледяной аскезы.
Она прошла через Святые ворота.
Двое монахов с метлами замерли, провожая её взглядами. В них читалось не благочестие, а гремучая смесь суеверного ужаса и мужского интереса. Женщина. Здесь. Да еще такая.
Марина не опустила глаз. Она шла по прямой траектории к игуменскому корпусу.
— К отцу Варлааму, — бросила она привратнику, не останавливаясь. — По делу казенной важности. От Воеводы.
Имя Глеба сработало как универсальный ключ. Тяжелая дверь скрипнула, пропуская её в полумрак коридоров.
В келье настоятеля пахло старым воском, ладаном и кислым духом квашеной капусты. Окно было крошечным, как бойница; света едва хватало, чтобы разглядеть аналой и темный лик в углу.
Сам игумен сидел за столом, заваленным свитками и приходно-расходными книгами. При виде Марины он не встал. Его глаза, глубоко посаженные, сверкнули из-под кустистых бровей недобрым огнем.
— Ты? — голос его был сухим, как треск пергамента. — Здесь? Не боишься, что своды рухнут от такой дерзости, жена?
Марина спокойно подошла к столу. Она не перекрестилась на икону (чем вызвала нервный тик у игумена), но поклонилась — с достоинством, как равный равному.
— Стены у вас крепкие, отче. На века строили. А вот крыша на трапезной течет. Я видела черные потеки на стене снаружи. Стропило гниет. Если весной не перекрыть — рухнет.
Варлаам насупился. Удар был точным. Хозяйство монастыря трещало по швам, денег вечно не хватало, несмотря на богатые земли.
— Не твоего ума дело, вдова. Зачем явилась? Искушать?
— Я пришла не искушать, а жертвовать. И покупать.
Марина положила руки в перчатках на край стола.
— Мне нужен мед, отче.
Варлаам фыркнул, возвращаясь к своим свиткам.
— Мед? На торгу ищи. У нас пост, излишков не держим.
— Мне не нужен свежий мед. И дорогой не нужен. Мне нужен старый. Прошлогодний, а лучше — трехлетний. Тот, что в бочках в дальнем подклете окаменел, засахарился так, что ложку сломаешь. Тот, что купцы не берут, а выкинуть жалко.
Глаза монаха сузились.
В монастырских подвалах действительно стояли десятки пудов старого меда — «каменного», как его называли. Товарный вид потерян, есть невозможно, место занимает. Мертвый груз на балансе. Неликвид.
— И еще, — продолжила Марина, видя, что клиент «теплый». — Корень Петров. Голубой цветок, что у вас вдоль реки и забора как сорняк растет. Вы его сушите, я знаю. Мешками лежит.
— Цикорий? — Варлаам брезгливо скривился. — Горький корень. Мы его нищим даем, когда живот крутит. Зачем тебе сорняк?
— Для смирения плоти, отче, — Марина позволила себе легкую, едва заметную усмешку. — Вы же сами пробовали. Варю из него постное питие. Горькое, черное, мысли от блуда отвращающее. Хочу народ от хмельного отвадить.
Варлаам смотрел на неё с подозрением. Он искал подвох. Не может эта женщина в вишневом бархате, пахнущая так, что в келье воздух сгустился, варить пойло для бедняков.
Но Марина сделала следующий ход. Шах и мат.
Она достала из широкого рукава тяжелый кожаный мешочек. Развязала шнурок.
Высыпала на темное, изъеденное жучком дерево стола горсть серебра.
Монеты, полученные от Глеба, легли весомым аргументом. В полумраке кельи серебро сияло ярче, чем оклад иконы.
— Здесь хватит на новую крышу, отче. И на масло для лампад. И на свежий тес.
Варлаам перевел взгляд с её лица на деньги. Его кадык дернулся.
Жадность (праведная, конечно, ради обители!) боролась с неприязнью к этой женщине.
Жадность победила нокаутом в первом раунде.
— Весь старый мед? — переспросил он, не прикасаясь к монетам, но уже мысленно их пересчитывая.
— Весь. Под метелку. И весь сушеный корень, что есть в запасах.
— Забирай, — буркнул он, пряча руки в широкие рукава рясы, чтобы не выдать дрожи. — Мед в дальнем леднике, корень в сушильне. Но людей своих присылай. Моим инокам срамно с тобой возиться. И чтобы духу твоего тут не было до вечерни.
  
Марина сгребла невидимую пыль со стола — жест закрытия сделки.
— Благодарствую, отче. Бог воздаст вам за хозяйственность. А я пришлю возчиков. Сразу три подводы.
Она развернулась и пошла к выходу. Спина прямая, шаг твердый, пружинистый.