Кофейная Вдова. Сердце воеводы (СИ)

Домовой навострил уши.
— Задача: периметр подпола и клети. Ни одна мышь не должна пройти. Крыс — ликвидировать без предупреждения.
Афоня фыркнул. Мол, много хочешь, хозяйка. Я дух, а не кот.
— Оплата, — Марина указала на горшок со сливками, который оставила в тепле для «производства». — Блюдце жирных сливок каждый вечер. И горбушка с медом.
Глаза Афони загорелись. Сливки! Те самые, из которых она варила «жидкий пряник»!.Он спрыгнул с печи. Подбежал к люку подпола. Громко, властно топнул мохнатой ногой. И что-то прошипел в щель — на языке, от которого у Марины мурашки пошли по коже. Внизу наступила мертвая тишина. Шорох прекратился мгновенно. Мыши, поняв, что тут теперь новая «крыша», начали экстренную эвакуацию к соседям. Афоня гордо выпрямился и протянул лапку за авансом.
  
— Договорились, — улыбнулась Марина, наливая ему белое густое лакомство в глиняную плошку.
Она обвела взглядом свое хозяйство. Мясо висит. Сливки укрыты. Мешок с корнями готов к переработке. Мыши депортированы.
— Склад принят к эксплуатации, — резюмировала она, вытирая руки. — Логистика выстроена.
Список «Что нужно для счастья» пополнился пунктом: Яйца. Без них не будет ни нормальной выпечки, ни сытных завтраков для тех, кто не наелся корнями цикория. Покупать каждое утро на торгу — риск: сегодня привезли, завтра замело дороги.
Нужен свой цех производства протеина.
— Дуняша, — скомандовала Марина, — Собирайся. Идем к соседке. Нам нужны несушки.
Соседка, бабка Марфа, долго не хотела расставаться с птицей посреди зимы. Но серебряная чешуйка сделала своё дело.
Марина проводила кастинг жестко.
— Эту, сонную, не надо. У неё вид, будто она уже в суп просится.
Она указывала рукой в варежке:
— Вон ту, рябую. Смотри, как зерно клюет — как отбойный молоток. И ту, черную. Глаз ясный, гребень красный.
— И петуха, — добавила она. — Для дисциплины.
Дуняша, проявив чудеса ловкости, поймала трех кур и огромного, злобного петуха с отливающим зеленью хвостом. Птицу рассовали по мешкам. В избе сразу стало тесно и шумно. Выпущенные на волю куры тут же попытались захватить стратегические высоты: стол и лавку с продуктами.
— Стоп! — рявкнула Марина, преграждая путь шваброй. — Зонирование, коллеги!
Она загнала птицу в «бабий кут» — пространство между печью и стеной, где было теплее всего.
— Дуняша, тащи доски. И старую корзину.
Они соорудили загородку. Невысокую, но плотную. Теперь у кур было своё общежитие — два квадратных метра под широкой лавкой.
— Теперь регламент, — Марина повернулась к Дуняше, которая вытирала пот со лба. — Слушай внимательно. Помет убирать дважды в день. Утром и вечером. Сыпать золу из печи и опилки (надо найти столяра). Запаха быть не должно. Если клиент почувствует навоз — мы банкроты. Кормить по часам. Свет не перекрывать.
В этот момент Петух, освоившись, взлетел на край загородки. Он расправил крылья, раздул зоб и выдал громогласное:
Ку-ка-ре-ку!!!
Звук в замкнутом пространстве ударил по ушам. С печи, как серый снаряд, свесился Афоня. Он зашипел, вздыбив шерсть. В его доме, где он с трудом терпел двух баб, появился какой-то пернатый оратор? Афоня замахнулся ложкой. Петух, не будь дураком, вытянул шею и клюнул воздух в сантиметре от носа домового.
Намечалась война миров.
— Отставить! — Марина хлопнула в ладоши так, что вздрогнули оба.
Она подошла к печи. Посмотрела на Афоню.
— Это — еда. Стратегический запас. Не трогать. Охранять. Если лиса или крыса полезет — ты отвечаешь головой.
Потом повернулась к Петуху.
— А ты, Генеральный, не ори. Голос будешь подавать только по команде «Утро». Иначе пойдешь на холодец вне очереди.
Петух скосил на неё янтарный глаз, но с жердочки слез. Авторитет Хозяйки давил даже на примитивный птичий мозг. В избе установился новый звуковой фон. Тихое, уютное квохтанье.
Ко-ко-ко… Кур-лы…
Вместе с теплым, чуть пыльным запахом пера и зерна это создавало неожиданный эффект. Изба перестала быть просто помещением. Она стала живой.
Марина присела на корточки перед загородкой.
Три несушки смотрели на неё с любопытством.
— Ну что, девочки, — сказала Марина, как говорила когда-то с отделом продаж. — Условия у вас люкс. Тепло, светло, сытно. От вас требуется план: по яйцу в день с клюва.
Она постучала пальцем по доске.
— KPI жесткий. Кто не выполняет план — попадает под сокращение. В бульон. Вопросы есть?
Курица клюнула её палец. Не больно, скорее проверяя на прочность.
— Будем считать, что договор подписан, — кивнула Марина. — Дуняша, воды им.
К вечеру метель разыгралась не на шутку. За окном творился белый ад. Ветер выл в печной трубе, как стая голодных волков. Снег бился в ставни, наметая сугробы до самых окон. Верхний Узел вымер — в такую погоду даже собаку на двор не выгонят.
Внутри бывшей мытни царил сюрреалистичный покой. Печь гудела ровно и сыто. В углу, за плетнем, тихо квохтали куры, укладываясь спать. Марина и Дуняша сидели за столом. Перед ними горой лежали обжаренные корни цикория.
— Мели тоньше, — наставляла Марина. — Нам нужна пудра, а не опилки.
Афоня спал на печи, свесив мохнатую лапу. Ему снились сливки.
Идиллию разорвал грохот. Кто-то колотил в дубовую дверь чем-то тяжелым — кулаком или рукоятью кнута.
— Отворяй! — донесся сквозь вой ветра панический мужской крик. — Отворяй, люди добрые! Христа ради! Замерзаем!
Афоня на печи мгновенно открыл один глаз. Куры всполошились. Марина кивнула Дуняше.
— Впускай.
Дуняша отодвинула засов. Дверь распахнулась, впустив в избу клуб ледяного пара и снежный вихрь.
Вслед за вихрем ввалился человек. Это был не крестьянин. Шуба на нем была богатая — крытая синим сукном, с собольим воротником. Шапка высокая, боярская. Но сейчас он выглядел как снеговик. Брови и борода обледенели, лицо было багровым от натуги и холода.
— Ох, матушка-заступница… — прохрипел он, вваливаясь в тепло. — Полоз… Полоз, будь он неладен, треснул! Прямо напротив… Пока холопы чинят — околею!
Он начал стягивать варежки зубами, трясясь крупной дрожью.
— Дуняша, веник, — спокойно скомандовала Марина, вставая из-за стола. — Обмети гостя. Садись к печи, уважаемый. Отогревайся.
Купец Никифор (а это был известный в городе торговец пушниной) упал на лавку, вытянув ноги к спасительному жару кирпичей. Он ожидал увидеть нищету, грязь, лучину и, может быть, ковш кислого кваса. Он открыл глаза, оттаивая, и моргнул. Пол был чистым — хоть хлеб роняй. На столе сияла медь, отражая огонь. Но главное — запах. Вместо привычной вони овчины, чеснока и сырых портянок, в избе пахло…
Никифор потянул носом воздух.
— Ч-чем это?.. — стуча зубами, спросил он. — Трава заморская? В нашей-то глуши?
— Спецобслуживание, — улыбнулась Марина одними глазами.
Она уже стояла у «барной стойки» (широкого торца печи). В медный ковш полетела ложка густых сливок. Следом — ложка меда. На углях смесь зашипела. Марина бросила щепотку молотого корня и пыль корицы. Взяла мутовку.
Вжик-вжик-вжик.
Звук взбивания был ритмичным, успокаивающим.
Через минуту она перелила густой, пенистый напиток в большую глиняную кружку.
— Пей, боярин, — она поставила кружку перед купцом. — Это вернет душу в тело.
Купец недоверчиво посмотрел на густую пену цвета ириски. От кружки шел такой аромат, что у него свело скулы. Сладость. Пряность. Жир. Он обхватил горячую глину озябшими ладонями. Поднес ко рту. Сделал глоток. Глаза Никифора округлились. Горячая, сладкая волна ударила в мозг. Жирные сливки обволокли горло, мед дал мгновенную энергию, а горчинка цикория и жар имбиря заставили кровь бежать быстрее. Это было не похоже ни на сбитень (нет хмеля и кислоты), ни на взвар. Это было чистое, концентрированное удовольствие.
  
— Эка благодать… — выдохнул он, облизывая сладкие «усы» с бороды. — Что это, хозяюшка? Пряник… только жидкий?