Дом золотой
Все уже мысленно опробовал за эти годы на роль трамплина к счастью Валентин Михалыч, но в конце концов остался только один трамплин – дом тещи Катерины Николаевны.
Его можно было продать вместе с участком за хорошие деньги и купить не две «Оки», а приличный автомобиль, по шубе Зое и Злате и еще заплатить за учебу внуков, когда те вырастут из школьных милых лет.
Ничего такого, многие люди мечтают о наследстве, в конце концов, дело житейское, может, кому-то мечта жить помогает. Сами знаете, какие в России зарплаты у обыкновенных людей. Ну не получалось двум мужчинам в этой семье заработать на перечисленные промышленные чудеса.
И все бы ничего.
Дом был старый, с большим участком, теперь уже не строят таких домов. В доме доживали свой век мама и сестра Зои и Юрия. Обе были уже в годах, обе больные-хромые-старые, но все жили и жили, и казалось, не будет их жизни конца.
Мама Катя, до капли выжав весь свой жизненный ресурс, на девяностом году тихо отдала Богу душу, и вот, когда была похоронена на Царевском кладбище в тихий день, оказалось, что по завещанию весь дом достается средненькой дочке Файке.
Безусловно, все имеет свою цену, и старые дома на старой земле тоже стоят денег. А если вещь не имеет цены, значит, ее просто нет, допустим, как счастья для всех.
В те три дня, когда готовились похороны и еще ничего не было точно известно, Зоя выхватывала глазами понравившиеся вещи и рухлядь, которая от ветхости ломалась у нее в руках.
– Стол мой! – деловито и горячо говорила она самой себе и тащила его в кучу, забыв про зоб и больную печенку. Валентин Михалыч в тот момент, слава Богу, ездил по гробовым делам, резонно рассудив, что Файке ума не хватит мать в три дня похоронить. А он поможет, «похоронил и порядок», – приговаривал Валентин Михалыч и нюхал ладошки.
Тетя Фая горевала, плакала по маме и видела окружающий мир и родных как сквозь грязное стекло.
– Спасибо, Юра, спасибо, Зоя, – прижималась она к отчего-то колючим брату с сестрой. Думала, Зоя готовит столы для помин, а Юра, тащивший на голове огромную икону в медных цветах, так быстро пробежал к своему «Москвичу», что тетя Фая и не приметила. Думала, гроб привезли.
Какой же это был облом для Валентина Михалыча и всей его семьи, как чуть не впал в яростный клинч брат Юрий Хвостов, который тоже приехал с сыном из Москвы за наследством и брезгливо читал два листочка завещания, написанные целых десять лет назад. Как побледнели в кабинете у нотариуса Зоя и Златочка, хотя только что вернулась со своей дачи, выспавшись и позавтракав.
Им не досталось ничего, а одинокой Файке огромный дом. Как же они ненавидели в те секунды ее, боже мой! Словно она и не человек была, а... кто?
Давай сперва твое съедим, а потом каждый свое, ну давай?..
Тогда тетя Фая на все увещевания со стороны брата и сестры, на неприкрытые угрозы и незатейливый шантаж с легким сердцем уступила им целую половину большого дома со всем старым барахлом, которое там находилось. Ну что же, раз им нужно, – пусть берут, а ей и половины хватит. Родные же, не чужие. И сочла тот послепохоронный конфликт решенным. Все оформила и на ту половину больше ни ногой.
Дом столетний, все валится внутри, думала тетя Фая, глядишь, брат с сестрой свою половину тоже не оставят на произвол судьбы, они – свою, а уж она – свою. Хорошо, правда?
Пошли дни, месяцы, годы, тетя Фая жила себе и в ус не дула, и когда соседка Курдюмова Нина, прямая и простая по-дурацкому на язык баба, где-то через пару лет высказала тете Фае такое, ну сами посудите:
– Чего это Зойкина Златка никогда с тобой не здоровкается, морду отворотит и бежит? – Тетя Фая задумалась, поморгала и отвела глаза. – А потому что зажилась ты!.. Смерти тебе желает, – сама и ответила Курдюмова, Нинка ее зовут.
– Разве я мешаю ей? – запальчиво ответила тетя Фая.
Курдюмова потерла варежкой щеку и изрекла:
– А ей все мешают. Прорва!
Потом еще кое-что сказала, вернулась, уже ушла и вернулась!
Тетя Фаина сперва остолбенела, хотела постыдить Нину за такой поклеп на родненьких брата с сестрой, потом даже улыбнулась, когда не хватило слов, и пошла вдоль забора к себе, решив с Курдюмовой больше не водиться, раз она заговаривается, ну какой с нее спрос?.. Такое про Зою сказать! А Юру-то она «душегубцем» назвала, братика Юру.
В общем, не поверила Фаина и не верила еще несколько лет, пока...
А случилось вот что...
Эти девять лет длились, длились, старики старели, молодежь цвела. За девять лет половина тети Фаи осталась такой же – старая, но задорная. Фаина худо-бедно, но ремонтировала, подбивала, где надо гвоздик, подкрашивала наличники охрою. А вот Зоина половина (Юра почти не приезжал), девять лет назад похожая, как мальчик-близнец, на свое отражение, зачернела, покосилась, и вид у нее был как бы голодный.
Все очень просто – отремонтировать, подкрасить, гвоздиков забить, – и засверкает домик-то. Но вся боль заключалась в том, что Нафигулины по жизни были патологически жадны, Зоя с рождения была безумно скупа, Златочка носила трусы по двенадцать лет, а зять Валера, у которого получка отбиралась в рекордные пять секунд по возвращении с работы, о покупке каких-то там гвоздей для старого сарая и не помышлял. В гробу он видел эти гвозди!
А Юра брат, как получил документы на свою часть, обмерил ее, убедился, что все правильно, и укатил в Москву, какой еще ремонт? Продать-продать и только!
А продать интересно весь дом, а в доме-то Файка...
Стали ждать.
Шкапчик с начинкой
В Зоиной половине в большой комнате стоял шкап из породы обихода. Это когда вещь уже настолько старая, так изжила себя, хотя и целая, что ее совершенно не жалеют и пользуются – кто во что горазд.
С него вытирали пыль раз в пятнадцать лет, и то это считалось шиком для такой-то рухляди. А он жил своей обиходной жизнью и, если был не в настроении, напрочь отказывался открывать двери. Так было и в этот раз.
Валентин последние шесть лет хранил в шкапу коллекцию любопытных вещей. К таковым относились два кухонных ножа, тесак, мясной топорик для разделки зажившихся старух, колун, базука, шесть капроновых веревок и одна веревочка, кусок хозяйственного мыла, тротиловая шашка, цианистый калий в баночке из-под майонеза «кальве» и кое-что другое, а именно свою злость, которая переливалась в бутылке гавайского рома.
Валентин пил ее прямо из горлышка, когда после долгих тыканий и ругательств, наконец, открывал сломанным ногтем тяжелую кривую шкаповую дверцу.
Когда ром кончался, Валентин откуда-то приносил пару полных бутылок и ставил их на пропахшее ромом место. Иногда это был «чинзано», в другой раз «кальвадос». Валентин был скуп, но не нищ, и поэтому злость ему обходилась недешево.
Причиной злости был дом, который Валентин ненавидел всей душой. Его никак не удавалось продать – Фаинка оказалась живучей, навроде той березы на козырьке церкви, которая зачем-то угнездилась там, цепляясь за пыль на сусальном золоте, и весной цвела, осенью болела, а зимой промерзала насквозь.
И не то чтобы была сильная нужда в этих деньгах, но с деньгами этими были связаны все его мечты, мысли и проекты, а дом превращался в рухлядь прямо на глазах, и как тогда его продашь? А пока-то еще ого-го – старина черная в кружевах. За одни кружева могут отвалить немало...
Валентин в свои семьдесят три года самозабвенно любил деньги, был страшно домовит, до микрона знал, что почем в этой подлой жизни, и тащил все, что лежало не так и так, к себе в семью с истовой прилежностью. И в этом порыве нет ничего дурного, за исключением того, что он постоянно примерялся к чужим вещам, которыми владели еще живые люди.
Такой вот казус, но Валентину чужая жизнь казалась несерьезной и ненастоящей. Он посматривал на нее со снисходительным смехом, а почему? Я не знаю, хоть убейте.