Дом золотой

– Господи, прости, спаси и сохрани! – вполголоса молилась, покуда не уснула, тетя Фаина.
  
Трюкачка Маша
 
И решила Фаина Александровна после такой подлости с Марусей Подковыркиной не водиться. Прямо отвращение какое-то к такой-сякой стала чувствовать, не больше и не меньше.
Утром тренировалась, настропаляла себя:
– Она мне слово, я ей – шиш! Она мне Фая, я ей – шиш! Она мне, пойдем гулять, а я ей кукиш покажу, пусть скосоротится!
  
Пока по хозяйству стрекотала туда-сюда, туда-сюда, только и присела за день, как Малышку доила, а какой это отдых? Глядь, вечер уже, темно в окнах, кашу не успела выключить, пять минут подгорала... Котята около блюдца сидят, наклонив головы. Ждут. А под иконой в красном углу – Маруся Подковыркина сидит. Скромно так и смотрит смиренными красными глазками.
Как прошла? Кашу, что ль, унюхала? Тетя Фаина, хоть и увидела, а виду не подала. Обойдется. Выжига!
– Прости меня, окаянную, ну поколдовала я, так ведь... немножко, – прикидошным голосом, кося глазами в разные углы, начала Маруся.
– Чего немножко-то? – схватив крышку с каши и забыв, что она горячая, охнула тетя Фая.
– А чего это у тебя, Фай? – отворачиваясь от каши, ткнула Маруся на подоконник.
– Мед, – нехотя ответила Фаина Александровна.
– Мед? – переспросила Подковыркина недоверчиво, словно полбанки меда никогда не видела и вообще только что на свет родилась. – Ой, ой... Фая, а я вчера, ну как поколдовала-то, мне так склизко стало, меня такой пот прошиб, думала, помру.
– Да? – обернулась от кошачьего блюдца, в которое накладывала лопаткой кашу, тетя Фаина. – Да-а? А ты не колдуй!..
– Больше ни-ни, сил нет, ни за что теперь до Спасу колдовать не стану, такая в кишках ломота, – в сторонку пожаловалась Маруся. – А откуда у тебя мед? А, Фая?
– В сенях на стремянке стоял, я полезла, как уроню банку... А чего? – прищурилась Фаина.
– Мед, – разглядывая мед то одним глазом, то другим, неопределенно сказала Маруся. – Ме-о-од.
– Ну, мед, – накладывая себе в тарелку каши горкой, неприязненно передразнила тетя Фая и подумала про себя: «Ишь выжига какая! Ши-шига!»
– А ты его неправильно хранишь, – принюхиваясь к пшенному духу на молоке и сглотнув, быстро сказала Маруся. – Мед, Фая, не так хранят...
– А как? – не донесла до рта кашу в деревянной (дед Сережа стругал) ложке Фаина Александровна. – Почему это?
– Надо мед на холоде хранить, – поджав губочку, мигнула назидательно Маруся.
– Хочешь, возьми его себе и храни, хочь в печке, хочь в жолудке, – доедая кашу, через пять минут зевнула тетя Фая.
– Нет, – покачала головой Маруся, взглянув на пустую Фаину тарелку.
– А то возьми, – согревшись кашей, опять зевнула тетя Фая.
– Нет, – снова скромно сказала из-под иконы Маруся и чуть погодя: – А можно, я его понюхаю?
Тетя Фая, за шестьдесят девять лет знавшая все Марусины хитрости наперед, сказала:
– На! – и поставила банку с медом прямо под длинный Марусин нос.
– Ну, вот как с ей ругаться? Как? Свово сердца не жалеть. Нехороша у меня подруга, – глядя в окно, как Маруся стоит на крыльце с бидоном молока и с полбанкой меда, сказала вслух Фаина и прилегла на кроватку, решив поспать.
А тетя Маруся тем временем, ухватив покрепче бидон и банку, в вечерней сизой тьме ступила вниз, ножка ее в галошке подвернулась, и тетя Маруся рухнула на утоптанную землю, аккурат перед крыльцом Хвостовой Фаины Александровны. Без звука. Потом жалобно охая, как уж, даже не знаю, поднялась, но к себе домой через пять минут тетя Маруся приковыляла с разбитой коленкой, саднящим локтем и таким детским страданием на стареньком лице, что... В общем, страшные дела творятся, Господи. Но бидончик с молоком не разлила и полбаночки меда не разбила. Повторять Марусин трюк никому не советую.
  
Провокаторша
 
—Ты, Фая, попроси свово Сережу, а? – начала на следующий после сальто-мортале день Маруся Подковыркина.
– Какой он мой? – отвлеклась от мытья теплой водой из пластмассового тазика Малышкиного вымени тетя Фаина. – Он совсем даже не мой.
– Правда? Тогда я деда Сережу себе заберу, – пожала плечами Маруся и, постучав косточкой пальца по бревну притолоки, заметила: – Всю бревнину жуки проели, Фай, Фа-ая, дом-то у тебя какой гнилой стал, скоро упадет, а?
– Слушай, иди давай, свой дом, хошь, щупай, хошь, стучи! И на корову мою не гляди, у тебя в каждом глазу по шилу.
– Чтотычтотычтоты! – затрясла головой Маруся. – Фаюшка! Чтотычтотычтоты? Я же тебя люблю, ну кого мне любить? А! Разве кота, а пошто мне кот?
– А зачем тебе дед Сережа? – уже начав доить, все-таки спросила тетя Фаина. – Какие у тебя к нему предложения?
– Да мне, Фай, эту надо, – замялась Маруся и отставила подальше свою разбитую коленку.
Тетя Фаина оглянулась и удивилась нарядности подруги, которая обычно ходила в некоторой встрепанности почти всю неделю.
– Ты чего это вырядилась? – закончив доить, сердито спросила Фаина. – Сережа ей мой нужен.
– Да ты что, ревнуешь, что ли? – поморгала из темноты Маруся в сатиновом красном платье с зелеными огурцами и защитного цвета бушлате, в котором прохаживалась только в магазин, церковь и в собес.
– Ты не куролесь! Признавайся, чего надо? – стала заводить корову на место тетя Фая. – Ну?
– Фая, а мне ступу твой Сережа не сделает? – быстро спросила Подковыркина и пристроилась идти следом. – Очень надо.
– Чего?! – Фаина Александровна споткнулась на ровном месте и чуть не выронила ведро с молоком. – Да ты что, сатана? Ступу ей! Летать собралась? А-а-а! Уходи. А-а-а!
– Ну, Фая, опять! – поморгав еще глазами, Маруся придержала ведро с молоком со своей стороны. – Не поймешь, а кричишь. Мне не ступа нужна, ступа у меня есть...
– Чего?! – схватилась за косяк Фаина. – Уходи отсюдова!
– Фаюшка, да чтотычтоты?.. Мне ступка нужна, стекла толочь, крыс травить! – затараторила Маруся. – Ну? Ну! Фая, ну как я на ступе летать буду, у меня и помела-то нет? Какая же ты, Фая, несдержанная!
  
Теракт
 
Никто другой, а снова Фаина соседка Маруся первая узнала страшную подробность про смерть Любови Бересклетовой. Что обнаружилось там на дороге, когда убирали в сторонку с оживленной в дневные часы трассы две раскуроченные машины и водитель молоковоза опять же, хоть и просили его в категоричной форме не молоть языком о столбе огня, в который превратилась нежно-голубая иномарка, шедшая по встречной полосе, и вдруг, кувыркаясь, уже в дыму влетела ему прямо между передними колесами.
– Тер! Акт! – как два разных слова повторяла Маруся Подковыркина целую неделю и пытала Фаину: – Кто, ну кто взорвал Любашу? Кому помешала нарядная баба пятидесяти лет? Фай, ты рассуди!
«Тишка пропала», – не слушая ничего, ни полслова, думала Фаина в ответ, машинально сцеживая молоко через толстую марлю из ведра в кастрюлю.
– Нет, хоть за что? За что ее?.. За что? Она же искусствоведка хренова! – часто моргала глазами, сперва левым, потом правым, тетя Маруся. – Какая все-таки подлая жизнь пошла.
– Марусь, иди домой, – взмолилась тетя Фая. – Как без тебя тихо.
– А молока? – покосилась на свой пустой бидон Марья Михайловна.
– Ну, налей там с полки, с краю... Да не ту, а другую банку бери! Ты поняла хоть? – подумав, махнула рукой тетя Фая. – Маруся, ты мою кошку не видала?
– Да вот – две сидят, – топнула на полосатую и сливочного котов тетя Маруся. – Под столом.
– Это не те, Тишинька моя.
  
– Не морочь мне голову! Будто не знаешь? – возвращаясь из сеней с полным бидоном, недовольно сказала Маруся, а глаза-то сияли.
– Чего не знаю? Или видела где? – вскочила Фаина. – Маруська, говори.
– У него, у кого ж еще? – пождала губы тетя Маруся.
– У кого?
– У Эдика, а то не знаешь?!