Секта (СИ)

— А это не так? — она взяла кружку с пивом. — Классика потому и классика, что проверена временем.
— Не просто проверена временем, я не отрицаю, что Толстой и Достоевский (если говорить о русской литературе) — гениальные писатели. Но стоит вспомнить ещё один факт, делавший практически любое произведение, написанное тогда, классикой. Тогда было мало писателей. И мало читателей. По сути, творчество было узконаправленным, свои писали для своих. Даже зарабатывать писательским трудом стало возможно только к концу девятнадцатого века, когда количество грамотных достигло уровня, оправдывающего работу типографии. Разумеется, при таком подходе все хоть сколько-нибудь стоящие произведения немедленно записывались в шедевры.
— То есть, читать их не нужно? — она подняла стопку с намёком.
— Читать их не только можно, но и нужно, даже несмотря на то, что сюжет не устраивает (если он не устраивает). У авторов девятнадцатого века есть большое преимущество, они были поголовно людьми высокообразованными, а потому русским языком владели мастерски. Уже за это книги классиков стоит читать и даже перечитывать.
— А современники?
— Тут у меня, к сожалению, большие пробелы в знаниях, читал мало, выборка будет непрезентабельной.
Я опрокинул самогон, отхлебнул пива вдогонку, после чего потянулся за картошкой. Вилка бессильно скрипнула по голой сковороде. Быстро, однако. Надо ещё что-то заказать.
— Ещё один немаловажный факт, — продолжил я, в неравном бою отбив у собеседницы последний кусок пиццы. — Если в девятнадцатом веке писателей было мало, как и читателей, то теперь проблема строго обратная. Писателей много, читателей просто очень много, а потому творческий продукт, независимо от качества, теряется в массе другого продукта. Кому-то везёт с маркетологами, тогда мы видим «шедевр». Но основная масса остаётся именно, что массой. В ней есть достойные произведения, но их приходится выбирать из массы шлака, что не все готовы и умеют делать. К тому же, современный писатель за редким исключением не может жить писательским трудом, поскольку средства массовых коммуникаций позволяют обходиться без покупки бумажных книг. Тот, кто такие книги читает книг. В итоге профессия писателя постепенно умирает, становясь чем-то, вроде интересного хобби.
— А кино? Мы, кстати, так и не сходили. Там, вроде, комедия какая-то была.
— Кино — это отлично, — сообщил я.
— Подожди, я заказ сделаю, — прервала она меня.
Заказали мы жареные сосиски (под пиво пойдут отлично), ещё одну сковороду картошки, на этот раз с салом, и какой-то деликатес с непроизносимым названием из куриного филе, овощей и кучи разных добавок.
— Но современное кино, хоть и не страдает от наличия потребителей, тоже выказывает признаки деградации.
— Почему? — она снова приложилась к пиву, каковое её организм потреблял легко и в любых количествах.
— Коммерческая направленность. Если не брать фильмы, снимаемые своими для своих (а таких немного), то видим одно и то же стремление — величина кассовых сборов. Капитализм диктует свои правила. И так уж получилось, что блокбастеры со стрельбой, драками, работой каскадёров и кучей спецэффектов продаются лучше других. Отсюда следует непреложный вывод, что спецэффекты в фильме важнее всего, поэтому они из средства превращаются в цель. Всё это идёт в ущерб сюжету, что, говоря откровенно, выглядит очень странно. Чего-чего, а толковых сценаристов в Голливуде хватало всегда, да и вообще писателей в наше время очень много. Но нет, сюжет по боку, делаем картинку. Получается то, что получается. Смотреть можно, но в суть сюжета лучше не вникать, просто потому, что вникать там не во что.
— Мы вот треплемся обо всякой фигне, — вдруг вспомнила она, — а там человека убивают.
— Оригинальный поворот, — заметил я, на столе стояла уже третья пара кружек. — Чего это тебя понесло?
— Да просто вспомнила.
— Мы здесь для того, чтобы об этом забыть, — напомнил я. — Пусть и временно. Так что, давай лишние мысли гони от себя метлой, а мы сейчас о чём-нибудь ещё поговорим. Экономика, астрономия, политика, выбирай тему.
 
— Можно о психологии, сейчас ещё выпьем и подумаем, что заставляет людей убивать других людей для своего блага.
Мы выпили, после чего я, уже с трудом поймав нить рассуждений, начал:
— Философы, и не только философы, говорят, что общественное бытие определяет общественное сознание. И тут они совершенно правы. То, что делает патриарх, удачно ложится на психологическое состояние современного человека.
— Хочешь сказать, что все люди готовы убивать ради богатства, карьеры и здоровья?
— Почти. Так уж сложилось, что общество у нас капиталистическое, а оно, хотим мы этого или нет, рождает конкуренцию. Не только в бизнесе, но и у каждого отдельного человека в его повседневной жизни. Мы все конкуренты друг другу. Каждый норовит занять чужое место и не дать занять своё. Кто-то хочет чужую должность, кто-то — чужую жену, кому-то нравится именно это место на парковке, кто-то хочет удачно продать, а другой — удачно купить. Отсюда вытекает отрицательный отбор, чтобы в подобном обществе подняться на вершину социальной пирамиды, став примером для окружающих и, как следствие, моральным ориентиром, не требуется обладать умом и добротой, куда больше конкурентных преимуществ получают те, кто лишены предрассудков и готовы шагать по трупам. Подсидел начальника, получил его должность, — ты герой, а то, какие средства ты для этого использовал, дело десятое. Можно настучать более высокому начальству, позвонить в органы, выложить компромат в сети, просто нанять убийцу. Это будет плохим поступком только в случае неудачи. И так везде, в бизнесе, на госслужбе, в образовании, искусстве. Каждый человек рассматривает другого человека, как конкурента, не коллегу, не друга, не помощника в непростой ситуации, а именно конкурента, готового съесть твой кусок сала.
— А в других обществах не так? — спросила она, а на столе появилась уже четвёртая пара кружек. — Самогон ещё будешь?
— Наливай. Так вот, общество феодальное, как и социалистическое, каковое сейчас приходится рассматривать больше в вакууме, имеет массу социальных установок, которые могут изменять образ мысли обывателя. Пусть это не панацея, и все перечисленные поводы для подлостей сохраняются, но в куда меньшей степени. У нас же общество, можно сказать, рафинированное. Огромная масса людей поступает так, и почти сто процентов считают это правильным. А потомк такому человеку приходит патриарх, который предлагает гарантированный успех во всём, только для этого нужно кое-кого убить. Убьёт такой человек? Да запросто! Он и раньше по трупам шёл, а теперь, когда результат такой яркий и с гарантией, да ещё и проявляется незамедлительно, убьёт весело и с песней.
— Думаешь, все такие? — она как-то резко погрустнела.
— Думаю, исключения настолько редки, что только подтверждают правило. Не я такой умный сказал, что за триста процентов прибыли капиталист (не только капиталист, но и любой, кто обладает капиталистическим мышлением, то есть, почти все) пойдёт на любое преступление. Перевожу: есть у человека миллион, и он может его превратить в четыре миллиона. Но для этого нужно зарезать родную мать. Каковы его действия?
— Совсем веру в человечество теряем, — заметила она.
— Именно. И если всегда поступать так, то окажешься на вершине социальной пирамиды, получив все жизненные блага, включая власть и здоровье.
— Здоровье за деньги не купишь, — напомнила она, сыто икнув. С закуской мы пожадничали, часть картошки на второй сковороде осталась недоеденной. Так и спиртное пока не выпили, всё ещё впереди.
— Зато можно купить современную медицину, органы для пересадки, дорогие лекарства, а в будущем, не исключаю, даже новое тело. Обрати внимание, сколько лет современным финансовым магнатам. От девяноста и выше. Многие за сотню перевалили. А патриарх обещает и это, деньги, власть, здоровье и долгая жизнь. А ради этого всего-то нужно убить пару-тройку непричастных людей. То, что онии так всё жизнь делали. При таком подходе к жизни люди — пища, стадо, которое следует опекать и иногда пускать под нож.