Реквием

*
Погрузив в машину все, что я беру с собой в столицу (а это немного; ведь я туда ненадолго), для верности похлопываю по нагрудному карману рубашки, где лежит записная книжка. Даже компьютер оставляю здесь: его я и не включал с тех пор, как написал текст той рекламы калифорнийских персиков, и даже не смотрел, что ответили на мое сообщение. Мне это не интересно. Мне это не важно. Зато у меня пробудилось желание отведать калифорнийских персиков, лучше всего — прямо в месте произрастания. Я внес это в свой план, вернее, в «Список того, что я хочу успеть до смерти».
  
Холодильник, забитый морковью наполовину, ждет моего возвращения. Мне точно не грозит дефицит витамина А, если я на всю зиму останусь здесь, — хота в последнем я не уверен.
Какое-то время машиной (ее марку напоминать не стану, ведь я ушел из рекламной отрасли) пользоваться мне не приходилось, так что она не заводится ни с первой попытки, ни со второй. Это непривычно. Обычно завести ее — раз плюнуть, а вот кое-что другое в ней не мешало бы проверить. С третьей попытки она все же завелась, но мотор вращается с какими-то перебоями. Надо было провести техосмотр, как я и собирался, да только руки не дошли. Буду надеяться, что работа мотора наладится и он довезет меня до столицы.
Я выезжаю задним ходом со своей стоянки, ненадолго задерживаю взгляд на доме и заборе перед ним, и на миг мне кажется, что хозяин этого дома я, а вовсе не Андрьес. Ведь забор перекрашен мной. Затем мне приходит на ум Анна. Я не предупреждал, что собираюсь к ней.
Вечно я все что-то собираюсь.
Когда проезжаю мимо магазина «9/11», на часах в машине 8:45. До открытия еще четверть часа. В ближайшие дни меня в числе покупателей не будет, хотя вряд ли это заметят. Человек, владевший магазином еще до того, как сюда пришла эта торговая сеть, лежит на кладбище. Я вдруг начинаю думать о его усах: продолжают ли они расти в могиле? Мысль, конечно, бредовая, но отделаться от нее я не могу. Я слышал, что, мол, будто после смерти волосы, бороды и ногти продолжают расти — это миф. Однако люди, которые недавно эксгумировали Сальвадора Дали в ходе какого-то судебного дела об отцовстве, рассказывали, что борода у него стала еще пышнее, чем при жизни. Правда, Дали был сюрреалистом, так что, может, он здесь то самое исключение, которое подтверждает правило.
Дорога на юг, в столицу, пролегает мимо морковной теплицы художника. Не знаю, встал ли он в такой ранний час. Мне кажется, тому, кто выращивает морковь, по утрам спешить некуда, тем более он бывший художник, а те вообще встают поздно, следовательно, раз уж человек одновременно и овощевод, и художник (пусть и бывший), то он точно не жаворонок. На улице нет никакого движения. Во дворе неподвижно стоят два трактора, словно динозавры, которые ошиблись эпохой.
«Спасибо за посылку», — бормочу я и вцепляюсь в руль, потому что при подъезде к хутору художника дорога становится заметно хуже. Затем начинается тот маленький песчаный пляж в глубине фьорда, где я нашел яшму. Мне надо переписать «Напев камня», который утрачен вместе с записной книжкой; я уже почти забыл задумку этого произведения. Может, она вспомнится мне за предстоящий долгий путь.
*
Дорога поворачивает на юг, в горы, на высокий крутой подъем. Там шоссе петляет, местами превращаясь в настоящий серпантин. А для меня это даже не серпантин, а как бы электрогирлянда под напряжением, особенно за перевалом, при спуске с другой стороны высокогорья, потому что там тоже сотни крутых поворотов, — и они держат водителя в напряжении, словно там везде написано: «Не влезай, убьет!» Я издавна боюсь таких поворотов — наверное, из-за одного сна: он слишком длинный, чтобы пересказывать его, но после него я проснулся весь в поту, а в голове у меня так и стояли целые лабиринты таких напряженных — и очень напряжных — крутых поворотов. Обычно я снам особого значения не придаю, но бывает, что они вдруг всплывут и давай мучить, порой через много лет после того, как собственно приснились.
* * *
Поселок давно исчез из зеркала заднего вида. Он скрылся резко, как самолет, исчезающий с радаров в Бермудском треугольнике, и на миг мне показалось, что его и не существовало, а я, Йоунас (если я — это он) никогда там не бывал. Когда я однажды этим летом прокатился вглубь фьорда, стояла такая жара, что поселок в зеркале заднего вида как будто парил над утесами. Он был нереален — крошечный оазис в каменистой пустыне. Явно фата-моргана. Воспоминание о той летней поездке порождает у меня в голове мелодию с арабскими мотивами. Я отъезжаю на обочину, заглушаю мотор, тянусь за записной книжкой, кладу ее на руль, как иногда делаю, и нацарапываю там для памяти несколько нот, чтобы ухватить момент. «Оазис», — пишу я над нотами и пририсовываю небольшую пальму. Рисунок неумелый и напоминает скорее ветряную мельницу, но для меня это все равно пальма. «Фата-моргана». Эти слова всегда звучали по-волшебному, с тех пор как я, еще мальчишкой, впервые прочитал их — и где я их прочитал? В «1001 ночи»? Миражи, сплошные миражи. Потом, когда я повзрослел и стал больше бояться жизни, они (и мне ничего не удавалось с этим сделать) приобрели свое дополнительное значение и отдавались во мне эхом как «фатальное моргание». Так оно с того времени и было, подспудно. А сейчас я сколько ни моргаю, а миражей в воздухе нет, одна серая пасмурность над перевалом, через который мне предстоит проехать.
Я закрываю записную книжку и собираюсь снова завести машину. Ветровое стекло наполовину опущено, и прежде, чем повернуть ключ, я вдруг слышу осенний писк одинокой ржанки. Она стоит на кочке среди моховины и, кажется, смотрит в мою сторону. Я пищу ей в ответ, а потом еще раз. Не знаю, что именно я пропищал, но моя фраза пришлась ей явно не по нраву: она вспархивает и скрывается с глаз. Мне не удается поддерживать общение ни с кем — даже с птицами! Все от меня улетают! А может, если посмотреть с другой стороны, это я всегда от всех убегаю?
Машина медленно трогается с места.