Путешествие (СИ)

А может, именно так и работала мана.
  
Глава 9
 
Огоньки
 
Лес встретил меня запахом прелой листвы и утренней сыростью, осевшей на каждой ветке, каждом стебле, каждом мшистом камне. Я шел на север, как показывал Патко, ориентируясь по солнцу, чей бледный диск едва угадывался сквозь густой полог крон. Наушники я снял минут через десять — Евгений был прав насчет ушей, пусть и не подозревал, что именно сейчас я нарушаю все его приказы. Причем разом.
  
Первый час прошел без происшествий, если не считать того, что я дважды споткнулся о корни и один раз едва не влетел лицом в паутину размером с хорошее банное полотенце. Лес выглядел знакомо — ели, сосны, березы, мох, папоротник, обычный набор. Но чем дальше я забирался на север, тем чаще привычное начинало разбавляться чем-то совсем иным.
Сначала мне попался зверек. Маленький, всего с белку размером, но совершенно на белку не похожий. Он сидел на нижней ветке старой ели и глядел на меня круглыми янтарными глазами, а в зрачках у него горели крошечные искры, будто внутри черепушки тлел маленький костер. Шкурка переливалась от темно-зеленого к бурому, словно зверек подстраивался под цвет коры, но делал это лениво, вполсилы, и оттого висел на ветке пестрым, ни на что не похожим комком.
Мы какое-то время разглядывали друг друга с обоюдным недоумением, после чего он фыркнул, мотнул длинным раздвоенным хвостом и растворился в кроне, оставив после себя только качающуюся ветку.
Потом над головой пронеслась стайка чего-то мелкого и стрекочущего, на высоте вытянутой руки. На птиц они не тянули — у птиц не бывает по шесть крыльев и не бывает такого переливчатого отлива на перьях, как бензиновая пленка на луже. Стайка промелькнула и пропала, но одна из тварюшек вернулась, зависла прямо перед моим лицом, с полминуты изучала меня тремя парами глаз, посаженных вертикальной линией, и, видимо решив, что ничего интересного тут нет, свистнула на высокой ноте и умчалась догонять подруг.
Попадались и растения, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Некоторые из них мерцали — тихо, едва заметно, словно внутри стеблей и листьев грелись крошечные угольки. В тени, куда солнце не добиралось, мерцание становилось отчетливее и пульсировало медленно, ровно, в каком-то своем, неслышимом ритме.
Я замер перед одним таким кустом, с листьями, напоминавшими формой раскрытые ладони, и увидел, как по его жилкам, от корня к самым кончикам, пробегают волны тусклого золотистого света. Зрелище было настолько красивым, что я забыл на мгновение, зачем вообще сюда пришел, и просто стоял, как дурак, разинув рот.
А потом где-то далеко, в чаще, громко, со смачным треском хрустнула ветка, и красота разом кончилась. Я замер на месте, вжал голову в плечи и прислушался. Воображение тут же услужливо нарисовало мне огромную, покрытую наростами тушу, продирающуюся сквозь бурелом с раскрытой пастью и черной слюной на клыках.
Или, того хуже, несколько таких туш.
Сердце колотилось где-то в районе горла, а рука сама потянулась к ножу на поясе.
Но ничего не произошло. Треск не повторился, лес продолжал жить своей шуршащей, шелестящей жизнью и через минуту я заставил себя сдвинуться с места, хотя ноги первые несколько шагов ощущались как из ваты.
Похожие остановки случались еще трижды. Каждый раз какой-нибудь звук, каждый раз та же судорога в груди и ледяная волна от затылка вниз по хребту, и каждый раз — ничего, кроме лесной возни невидимой мелочи. К четвертому эпизоду я стал брать себя в руки чуть быстрее, хотя назвать это прогрессом язык бы не повернулся.
Но страх оказался еще не самой большой моей проблемой. Примерно через два часа ходьбы до меня с удручающей ясностью дошло, что я понятия не имею, куда иду. Север — штука растяжимая, особенно когда солнце спряталось за облака и ориентироваться стало решительно не по чему. Рисунок Патко показывал растение, но дорогу к нему не показывал, и я вдруг поймал себя на том, что иду вперед просто потому, что не знаю, в какую другую сторону податься.
Я остановился и попытался вспомнить, как нашел дорогу к мертвым гноллам в прошлый раз. Тогда мне помог шепот — странное, необъяснимое ощущение, уведшее меня к одинокой березе. Я задрал рукав и посмотрел на предплечье. Чернила все так же сохраняли неподвижность, а надпись «Мана: 3» выглядела самой обыкновенной наколкой.
И тогда я, чувствуя себя полнейшим кретином, вытянул руку перед собой и произнес:
— Работай.
Ничего. Татуировка как была татуировкой, так и осталась.
— Покажи путь, — попробовал я, уже менее уверенно.
Опять ничего — ну, то есть, где-то цвиркнул зверек, и ветер прошуршал в кронах, но от метки на коже не исходило ровным счетом никакого нового ощещния.
— Сделай карту, — сказал я уже скорее по инерции и тут же вспомнил первого «Человека-Паука» Сэма Рейми, ту самую сцену, где Питер Паркер тычет рукой во все стороны и пытается выпустить паутину, бормоча всякую ахинею. «Вперед, паутина!» «Лети!» «Давай, ну!».
Примерно на таком же уровне величия находился сейчас и я, стоя посреди чужого леса с вытянутой рукой и бубня заклинания, годные разве что для утренника в детском саду.
— Ладно, Арч, — сказал я сам себе. — Хватит позориться перед деревьями.
Я прислонился спиной к ближайшей толстой ели и сполз по стволу, усаживаясь на мох. Достал из рюкзака бутылку и сделал несколько долгих глотков, стараясь привести в порядок дыхание и мысли. Страх подступал к горлу липкой, мерзкой волной, и где-то на краю сознания настойчиво зудела предательская мысль — надо было остаться в лагере. Все были правы, а я идиот… самонадеянный идиот с ножом и рисунком цветка, играющий в героя посреди леса, где любая местная тварь размером покрупнее кошки разобрала бы меня на запчасти минуты за полторы.
Я глотнул еще и заставил себя думать о деле. Вспомнил ручей — и те светящиеся шарики, мерцавшие в толще потока, плывшие против течения и зависавшие над моей ладонью, как любопытная рыбья мелочь. Вспомнил их теплый, золотистый свет и потускневшие кристаллы в навершии посоха Патко. Они ведь были чем-то похожи. Может формой свечения, ну или той самой теплотой.
Может, те шарики и были маной? Или каким-то ее следом в воде, как отражение солнца в луже?
А может, я просто медленно и верно двигался кукухой и видел то, чего нет, и скоро начал бы разговаривать с деревьями. Хотя, если подумать, я только что разговаривал с собственной татуировкой, так что до деревьев оставался один коротенький шажок. И я его, разумеется, тут же сделал.
— Ну что, — обратился я к лесу вслух, чувствуя, как последние крохи самоуважения испаряются со скоростью утренней пробежки до туалета. — Куда мне идти-то? Может, подскажешь? Я, конечно, понимаю, что ты лес и тебе в целом плевать на какого-то придурка с рюкзаком, но мне бы очень пригодилась хоть какая-нибудь подсказка. Указатель. Стрелочка. Табличка «до противоядия двести метров, поверните налево». Ну хоть что-нибудь?
Лес ответил мне шелестом крон и далеким стуком дятла. Ну хоть подальше не послал, и на том спасибо.
Я прикрыл глаза и попробовал успокоиться по-настоящему. Замедлил дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть, — как учил дед в те далекие времена, когда водил меня по лесам, и я паниковал, потеряв из виду тропинку.
«Лес не враг, Арчи, — говорил он. — Лес — это просто природа. Тебе только нужно научиться ее слушать».
Я тогда думал, что дед говорит про звуки. Птиц там, ручьи какие-нибудь, или про дурацкий, промозглый ветер. Сейчас мне начинало казаться, что он говорил про что-то совсем другое.
  
Я слушал. Шум крон, скрип стволов, далекий птичий щебет, жужжание какого-то насекомого у левого уха. Обычные лесные ноты, складывавшиеся в столь же заезженную, обычную лесную мелодию. Ничего нового, ничего волшебного, никакого потустороннего шепота.
Да уж. Великий маг драконьей крови. Мана аж целых три единицы. А может, и четверти. Или восьмушки — кто их там разберет, эти единицы.