Путешествие (СИ)

В лазарете Патко остановился на пороге, обвел помещение быстрым, цепким взглядом и направился прямо к Жеке. Все расступились — даже Андрей отодвинулся к стене, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.
Патко присел на край койки и осторожно взял Жекину руку, перевернув ладонью вверх. Длинные, узловатые пальцы старика двигались невероятно бережно, с какой-то привычной, давней аккуратностью. Он долго рассматривал почерневшие вены и вздувшуюся кожу, поворачивая предплечье под разными углами и негромко бормоча себе что-то под нос.
  
Потом наклонился совсем близко и, ко всеобщему замешательству, принюхался к ране, попутно раздувая ноздри и слегка поморщившись, словно запах сообщил ему нечто вполне конкретное. Я заметил, как Андрей у стены скривился, но промолчал. Выпрямившись, Патко быстро заговорил, повернувшись ко мне, и в его глазах загорелся тот самый огонек, какой я видел у него всякий раз, когда старик понимал что-то в нашей беседе.
Так что возможно огонек к беседе не имел никакого отношения, а просто означал радость от того, что детальки пазла сходились в одну картину.
Я вслушивался, вылавливая знакомые слова из незнакомых. Патко повторял «гуаух», показывал на почерневшее запястье Жеки и делал жест «внутрь» — ладонь, протискивающаяся в кулак другой руки. Потом провел пальцами вверх по собственному предплечью, изображая, как нечто ползет под кожей, и скорчил лицо, означавшее крайнюю степень опасности.
— Это, все же, действительно яд, — сказал я, обращаясь к остальным. — Та тварь из ручья отравила его через когти, когда вцепилась в запястье.
Степан шагнул ближе.
— Спроси, есть ли противоядие.
Я повернулся к Патко, указал на Жеку, показал «больно» и «умирает», а потом развел руки ладонями вверх с вопросительной интонацией и добавил слово, означавшее у нас «средство» или «лекарство». Я выучил его, когда пытался понять у старика, как поправить его плачевное состояние.
Патко закивал так бурно, что едва не выронил посох. Он схватил со стола ближайший лист бумаги, карандаш и принялся рисовать. Из-под его пальцев вышло странное, ни на что не похожее растение. На бумаге обозначился толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми наподобие раструбов. Внутри каждого бутона Патко старательно прорисовал спираль, как будто лепестки закручивались сами в себя, а у корня пририсовал маленькие точки.
Закончив, он развернул рисунок ко мне и постучал по нему пальцем. Потом махнул рукой куда-то на север, в сторону самой густой, самой темной полосы леса, видневшейся над забором. Указал на тень от оконной рамы, лежавшей на полу, и медленно провел палец по воображаемой дуге, обозначая ход солнца. Потом разжал пять пальцев, сжал обратно в кулак и снова разжал три. Восемь часов или около того.
Тут взгляд Патко упал на левое запястье Евгения, и старик вдруг замер, уставившись на часы. Несколько мгновений он молча разглядывал платиновые стрелки на синем фоне, а потом его лицо озарилось какой-то детской, неподдельной радостью. Он громко, восторженно затараторил на своем певучем языке, тыча пальцем в часовой механизм так, как ребенок тычет в знакомую игрушку, найденную в чужом доме. Старик произнес слово, похожее на «ториат» или «тоурат», и несколько раз указал на стрелки, а потом на солнце за окном.
— Он знает, что такое часы, — медленно проговорил я, и сам удивился, как сильно эта маленькая подробность разрядила обстановку.
Проклятье… если бы я не снял с себя циферблат, принадлежавший мертвецу, то узнал бы данную деталь намного раньше.
— Значит, у них есть продвинутая механика, — Евгений дал Патко рассмотреть часы поближе и повернулся ко мне. — Ладно, с этим потом разберемся. Сколько времени нужно на дорогу?
— Часов шесть-восемь на все путешествие, если я правильно понял, — ответил я. — Растение где-то на севере, в чаще.
Евгений кивнул и расправил плечи.
— Соберусь за полчаса. Возьму Павла и…
Но Патко, видимо поняв, о чем идет разговор, отрицательно покачал головой. Медленно и твердо. Потом протянул руку и указал прямо на меня. И произнес одно-единственное слово — так отчетливо и ясно, что на секунду затихли все, даже Жека перестал ворочаться на своей койке.
— Anhagream.
Мана.
Старик снова ткнул пальцем в рисунок цветка, потом в меня, потом опять в цветок. Смысл его жестов был прозрачен до невозможности. Справиться смогу только я, потому что растение как-то связано с маной, а мана из всех собравшихся имелась только у меня одного.
Правда об этом никто не знал, так что смысла особо не осознали.
Стало так тихо, что я расслышал, как за окном скрипит флюгер на крыше соседнего корпуса.
Когда Патко увели обратно, спор разгорелся с утроенной силой. Я стоял посреди лазарета и чувствовал на себе взгляды — уже не выжидающие, а тревожные.
— Я пойду, — сказал я и начал врать так бессовестно, что… да, если честно, даже сравнения не подобрать. — Патко мне немного рассказывал о местной флоре с фауной. В смысле — рисовал. Ну, вы поняли. Я смогу отыскать.
— Нет, — Степан произнес это с той же интонацией, с которой молоток вколачивает гвозди в доску. — Ты единственный, кто может разговаривать с Патко. Если сгинешь в лесу, мы потеряем не только тебя, но и в принципе последний, пусть и призрачный, шанс вернуться домой. Рисковать сорока жизнями ради одной я не стану, и ты сам это понимаешь.
— Степан прав, — добавил Евгений. — Найдем другой способ. Я сам пойду, возьму рисунок и…
— Патко же сказал — найти его могу только я, — возразил я, стараясь не повышать голоса. — Вы сами видели.
— А если ты не вернешься? — Андрей смотрел на меня не отводя взгляда в сторону. — Если там еще одна пещера? Или стая этих жабьих тварей? Что тогда, Арч? Тут нет респауна!
— Что за респаун? — хором переспросили Степан с Евгением.
Я так и не нашелся, что ответить. Разговор еще какое-то время крутился по кругу: Степан дважды повторил свой довод, Евгений предложил послать группу с рисунком и искать наугад, Андрей просто сказал «нет» и отвернулся к окну. Постепенно разговор угас сам собой, и все разошлись, унося с собой душное ощущение безвыходности.
А Жека продолжал метаться в бреду, а чернота на его руке упорно ползла все выше.
* * *
Вечером, когда лагерь затих и над забором проступили первые звезды, мы сидели втроем на крыше хозяйственного корпуса — Наталья, Андрей и я. Ноги свешивались с края, и болтались на теплом ветру, принесшим с собой нес запах хвои и далекого, влажного мха. Наталья обхватила колени руками и смотрела вверх, на чужие, незнакомые созвездия. Андрей лежал на спине, заложив ладони под голову.
Какое-то время мы просто молчали и ни о чем не думали, позволяя себе короткую, драгоценную передышку от всего сразу.
— Помните, как мы в шестом классе сбежали с уроков на залив? — вдруг спросила Наталья, и уголки ее губ дрогнули.
Андрей фыркнул и приподнялся на локтях.
— Это когда Арчи решил, что умеет плавать на надувном матрасе?
— Я умел, — возразил я. — Просто матрас оказался дырявый.
— Он стал дырявым через полминуты после того, как ты на него залез, — уточнила Наталья. — Потому что ты решил забраться на него вместе с рюкзаком, а к рюкзаку прицепил ключи от квартиры, и ими ты его насквозь и проткнул.
— А потом, — Андрей улыбался. По-настоящему улыбался — широко и открыто. Уже несколько дней я не видел этой улыбки. — Наташка полезла тебя вытаскивать прямо в школьных туфлях, потому что забыла сланцы дома, и одну туфлю утопила, а вторую мы похоронили по пиратским обычаям. Помните? С почестями утопили с моста.
  
— А потом, — подхватила Наталья, — мы все втроем сидели на берегу: Арчи мокрый до нитки, я босая, а ты, Андрюша, с перемазанной мороженым мордой, потому что пока мы с Арчи тонули, ты преспокойно доедал эскимо.
— Я не преспокойно, — запротестовал Андрей. — Я ел и одновременно оценивал обстановку. Просто пришел к выводу, что справитесь сами.