Ст. лейтенант. Часть 3. Назад в СССР. Книга 12
Максим Гаусс
Ст. лейтенант. Часть 3. Назад в СССР. Книга 12
Глава 1. Непростая судьба
Заросший многодневной щетиной, с длинными, местами поседевшими волосами, грязный и с осунувшимся лицом, он сидел на рваном матрасе, постеленном прямо на голый бетонный пол. Майор был в какой-то темно-серой робе с рукавами, закатанными до локтя, и с босыми ногами. Взгляд стеклянный, явно отрешенный.
Все произошло быстро, детали я подметил автоматически.
Кажется, тот меня не узнал. Или не придал значения.
Без промедления меня провели дальше, а перед распахнутой решетчатой дверью, грубо толкнули в спину. Металлический лязг резко захлопнувшейся за спиной двери болезненно отозвался в ушах.
Я оказался один в клетке два на три метра. Стены вроде из какого-то кирпича, обмазанного глиняной штукатуркой, выкрашенной в голубоватый цвет. Потолок и пол – из бетона очень низкого качества. А воздух внутри этого карцера был спертый, душный, пахнущий застарелой пылью, окисляющимся металлом, кислым потом. Казалось, будто воздух прям въелся в эти глиняные стены. Черт возьми, подо что пакистанцы отдали это место?
Единственным источником света, помимо солнца, здесь служили несколько маломощных ламп накаливания – скорее всего, электроэнергию давал какой-то мощный промышленный генератор, но шума его работы я не расслышал. Вероятно, его вынесли подальше от основной части тренировочного лагеря. Где-то в отдалении, за этими тонкими стенами, слышались отрывистые команды на пушту, прерываемые короткими очередями автоматных выстрелов – «отработка» уже шла полным ходом.
Одежду и обувь мне оставили прежнюю. Лохмотья от военной формы, а вместо берец на ногах были какие-то закрытые кожаные сандалии. Вероятно, в скором времени меня тоже переоденут, но пока непонятен этот процесс. Где-то слева скрипнула дверь, раздались голоса. Судя по всему, в одну из камер привели еще кого-то. Тот тяжело дышал и вполголоса ругался, то на русском, то на казахском языках.
– Мужики, я вернулся! – громко воскликнул человек, когда скрипнула решетка. Наверное, его заперли так же, как и меня.
– Молодчага, Семен! – раздалось откуда-то с правого фланга. – Что было сегодня?
– Да инструкторы, мать их, меня как грушу использовали. Для отработки ударов. Двое против одного. Я одному бородатому зубы выбил, а второму нос набок свернул и палец сломал. Тот визжал потом, как прибалтийская проститутка! Помяли меня немного, ребра болят. Жить буду, но сколько ещё ‒ не знаю…
– Это ты правильно! Отдыхай! А у нас новенького привели… В двенадцатой сидит!
– Да? – удивился Семен. – Тем ему хуже!
Повисла тишина. В качестве новенького, скорее всего, имели в виду меня. Но я не заметил, что у камер были какие-то номера. Однако слова меня удивили ‒ полное безразличие, простое принятие факта без эмоций.
Из-за того, что повисла тишина и больше ничего не происходило, я быстро потерял интерес к происходящему.
Мне не давала покоя мысль: если я не ошибся и это, действительно, был Кикоть, то почему он никак не отреагировал? У нас ведь с ним весьма богатая история за прошедшие пару лет. Как это понимать?!
Майор КГБ Кикоть Виктор Викторович, бесследно пропавший где-то в центральной части Афганистана несколько месяцев назад, каким-то совсем непонятным образом оказался здесь, в Пакистане? Но как? И почему он так хреново выглядит?
Нужно попробовать поговорить с ним, может, он прольет свет на это место? А то прям совсем странно – что за дерьмо тут творится и почему об этом никто не знает? Куда разведка смотрит, раз подобное уже давно поставлено на поток и несколько советских солдат просто пропало без вести? А может, и не только солдат.
Моя спина еще побаливала, но благодаря стараниям и навыкам санитарного инструктора Андрея, мое состояние стало намного лучше. Не боец, конечно, но и не скрюченный полутруп, который от каждого неосторожного движения скрипит зубами от боли! Еще бы недельку и сбежал бы из того кишлака, предварительно перерезав глотку Малику за его грязные делишки. Однако судьба вновь вмешалась в мою жизнь, причем самым непредсказуемым образом.
Гематомы от попаданий пуль в бронежилет постепенно рассасывались, боль почти ушла, а подвижность плеча восстановилась. Выносливость крепла, сила тоже. Самочувствие стало намного лучше.
Я уселся на матрас и мысленно «ушел в себя». Это я делать умел. Служба научила.
Спустя несколько долгих часов, отмеренных лишь движением солнечного луча по стене, главная дверь в коридоре со скрежетом отворилась.
– Выходить будем! Сейчас! На прогулку! – с сильным акцентом, коверкая последовательность слов, гаркнул на весь коридор охранник. То ли афганец, то ли еще кто – хрен разберешь. Затем двое в серой форме прошли по коридору, отпирая засовы камер. Судя по всему, они были массивными и плохо работали на сдвиг ‒ изнутри самостоятельно не открыть. Судя по звукам, камер тоже было двенадцать, моя и впрямь последняя.
«Прогулка» оказалась чем-то вроде загона – тридцать на тридцать метров утоптанной земли, обильно усыпанной желтоватым песком. Тут и там местами были хорошо заметны тёмные, въевшиеся пятна, происхождение которых лучше не изучать. Солнце уже ощутимо подпекало, хотя время суток было какое-то неопределенное. Хотелось пить.
По периметру – двойной забор из колючей проволоки, растянутой между столбами. По углам – вышки, где неспешно прохаживались часовые с автоматами. Нас согнали сюда ровно двенадцать человек, причем часть привели не из камер, а откуда-то со стороны.
Мы походили на стаю раненых волков – изможденные, с потухшими глазами, почти все в темных робах. Лишь двое, как и я, были в старых обносках своей военной формы. Мы молча бродили по кругу, избегая случайных прикосновений, но я видел, как взгляды скользят по другим, оценивая и высчитывая шансы. В этом месте каждый был и жертвой, и конкурентом. Одиночки. Гладиаторы, блин.
Сложно сказать, что скрывалось за этими словами. Пока еще у меня было слишком мало информации о том, что здесь происходило, а поговорить толком и не с кем. Расстояние между нами не меньше метра, повсюду охрана, которой не нравилось, если мы говорили друг с другом.
Прогулка закончилась быстро. Охрана потеряла к нам интерес – они стояли поодаль и курили, иногда смеясь и тыкая стволами автоматов в нашу сторону. Все заключенные разбрелись по внутренней территории, кто куда. Это что же получается, все они такие же, как и я, пленные советские бойцы? Черт возьми, мне это не нравится!
Я остановился посреди открытого пространства. Именно тогда я его увидел снова. Это, действительно, был Кикоть, ошибка исключена.
Чекист стоял, прислонившись спиной к глиняной стене, ограждавшей наш загон. Он молчал, лицо было словно каменным.
Даже в этом положении, в темной робе и стоптанных ботинках, в его позе читалась офицерская выправка. Да, он из КГБ, но у него в Афганистане были какие-то совсем другие задачи. Но, черт возьми, как он вообще сюда попал, и что произошло с тех пор, как о нем рассказал американец Джон Вильямс?! Ведь я потом узнавал, что никого, кто летел на том разбившемся самолете, не нашли.
Виктор Викторович был до неузнаваемости бледен и худ, кожа на скулах натянута. Однако взгляд остался таким же цепким, как и ранее… Возможно, когда я его увидел в камере, то неправильно воспринял выражение лица.
Его холодные, серые, как лед в горах Гиндукуша глаза, смотрели прямо на меня. В них не было ни капли ненависти, однако свое удивление и интерес он не скрывал. А еще там различалась его фирменная безжалостная, аналитическая оценка, с которой он когда-то изучал меня в своем кабинете. Он медленно, почти незаметно кивнул ‒ едва заметное движение подбородка. Сообщение было ясным и лаконичным:
– Мол, и ты здесь, Громов?!
Но никакой радости от встречи с соотечественником, никакой старой вражды. Лишь холодная констатация факта, усугубляющего и без того безысходное положение. Поговорить нам не удалось – часть из нас загнали обратно в камеры, а самого Кикотя куда-то увели.