Патриот. Смута. Том 20 (СИ)
— Двух будет достаточно. Едем сейчас.
Смысла ждать не было. Принц понимал, что все происходящее либо ловушка, либо его шанс на спасение. Как разобраться в хитросплетении интриг? Как понять, что правда, а что ложь? Но, Игорь Васильевич, человек который по слухам захватил Сигизмунда Вазу, этого проклятого родственничка, опять же по слухам был человеком достойным и интересным. Что мог сделать принц в этой ситуации? Отбросить сомнения и повести людей на бой. Они погибли бы за него или победили. Но, стал бы он в их глазах великим воином? Получил бы уважение? Может немного. Все же он отдал бы этот приказ.
А так, он сам не убоялся и поехал говорить с русскими. Не важно тысячи их или сотни. Ложь это или правда, он не струсил. Он мог погибнуть в бою или быть убитым на переговорах, и там и там был риск.
Но лично решить проблему, это достойнейший поступок.
Вестовой пару мгновений смотрел на принца с недоумением. Улыбнулся, кивнул. Сказал что-то своим людям и вновь повернулся к Густаву Адольфу.
— Мои собратья останутся здесь, в знак того что тебе, инфант, ничего не угрожает.
М-да. Разменять принца на каких-то оборванцев, это может казаться смешным. Но эти люди либо безумны раз идут на такое, либо настолько самоотверженны и полностью верят словам своего государя.
— Хорошо.
Примерно минута ушла у принца на подготовку, отдачу приказов своим людям. Спустя это краткое время он и Улоф взобрались на лошадей, двинулись вслед за вестовым. За их спинами высадка замедлилась. Приказ был возвращаться на лодки, идти на другой берег. Разбивать лагерь там. Ложь это, идущая от русских, или нет, но в лесу на той стороне реки Великая вряд ли можно было спрятать несколько тысяч человек. По крайней мере Густав Адольф на это рассчитывал.
Он мчался вперед с каким-то совершенно безумным настроением. Полностью принявший свою судьбу. Смерть последние недели слишком часто стояла рядом с ним, и сейчас, именно сейчас, почему-то он не боялся.
Густав Адольф верил, что этим действом он должен стать примером храбрости и самоотверженности для своих людей.
Густав Габриэльссон Оксеншерна, который вначале с удивлением наблюдал за гонкой, когда принц решил в обход договоренностей по высадке обойти его судно, сейчас спрыгнул на берег. Он видел примчавшихся русских, но не понимал о чем они говорят. Он испытывал столь ненавистное ему чувство опасности. Поглядывал по сторонам и словно чуял на себе сотни, тысячи чужих взглядов. Это злило. По спине пробегали мурашки.
К нему подбежал один из сотников, что выгрузились в первую очередь, поклонился, пояснил что к принцу прибыло посольство и он пожелал отбыть в русский лагерь, а им приказал отправляться на другой берег. Всем.
— Что за безумие? Кто слышал о чем они говорили? — Сверкнул глазами Оксеншерна.
Сотник в общих чертах поведал диалог. Сам он не был свидетелем, но такие вещи разносятся очень быстро, потому что касаются жизни солдат. Слова привели Габриэльссона в настоящий шок.
— Что за бред? — Выругался он. — Игорь Васильевич у Великих Лук.
Но в этот момент, видимо чтобы показать начавшим высадку шведам, из леса выступили русские полки. А полутысяча, которая встречала их, развернулась и неспешно двинулась к шатрам где готовилась пища. В ней тоже загудели рога, и у начала колонны кто-то поднял флаг. Оксеншерна знал его. Это был не новгородский стяг и не гербовое знамя Бутурлиных. Нет, это царский баннер, не суливший им ничего хорошего.
Густав Габриэльссон еще сильнее заскрипел зубами. Его бесило то, что нет лошадей. Нельзя послать быстро вестового, разобраться.
Он отменил погрузку на корабли. Оставил здесь полтысячи шведских воинов. Потребовал, чтобы они укрепились, окружили себя вытащенными на берег стругами. Ругался про себя на чем свет стоит, потому что понимал,если он отойдет на другой берег, молодой принц может посчитать это изменой. Ведь ему конкретного приказа прямого не было. А мало ли о чем они договорятся с этими русскими. Как бы всю Швецию этот молокосос не продал.
Остальное же шведское войско, как и было приказано, начало перестраиваться и быстро приступило к высадке на левом берегу реки Великая. До ночи нужно было поставить там лагерь.
Пребывая в полнейшей ярости, аристократ, оставшийся в войске за главного. Получалось — то именно так, отправил в русский основной лагерь и к месту пира две небольшие делегации по три человека. Со знаменами. Пешком. А что делать, если вся надежда на конницу была у них со стороны Бутурлина. А он, он судя по всему либо предал, либо проиграл в сражении интриг этому Игорю Васильевичу.
Наведя более менее порядок Габриэльссон задумался. Ведь он читал одно из писем, пришедших из России. Некто Алистер Мюррей, весьма известный в некоторых кругах человек, писал что этот Игорь является человеком весьма интересным. С ним можно пробовать договариваться. А ведь Оксеншерна тогда воспринял это как недальновидность своего знакомца. Недальновидность, связанную с тем, что он непосредственно подчинялся этому Игорю Васильевичу и был, как наемник, возможно обласкан деньгами, прикормлен и мыслил не слишком уж трезво.
Но, чем больше он вспоминал то письмо, которое прочитал вскользь и не особо вдумчиво, то все больше ему казалось что сделал это зря. Ведь в письме писалось о том, что Игорь Васильевич разбил Делагарди. Конечно же не сам юнец, а его полководцы, ну и сыграло роль окружение шведского полководца, и конечно предательство со стороны не очень-то верных Шуйскому людей. Далее там писалось о действиях в Москве, коротко и вскользь. Но общей идеей там звучала возможность того, что Игорь Васильевич взойдет на престол.
Бред. Нет, бред же.
Оксеншерна припоминал дальше. Там было еще про победу над Речью Посполитой. О полном разгроме Жолкевского. Конечно капитан, шотландец преувеличивал, не мог же он сделать иначе, ведь это была его победа.
Но, Алистер Мюррей, рекомендовал ему, Густаву Габриэльссону, как человеку озадаченному давлением на их веру со стороны Папы и управляемых им монархов Европы, встретиться или хотя бы вступить в переписку с этим человеком. Тогда это показалось глупостью. На Руси, в Московии Смута. Сегодня царь один, завтра второй. Делагарди примерно так же писал Габриэльссону о Скопине, родиче прошлого царя Шуйского. И где он? Что с ним?
Но, если даже часть написанного шотландцем была правдой, то сейчас Оксеншерна мог пропустить очень и очень многое. Если они сговорятся с молодым принцем, то…
— Дьявол! — Взревел аристократ. — Дьявол!
Хорошо бы эти русские прирезали молокососа, который бесил пожилого Габриэльссона все сильнее.
Он быстро собрал отряд из самых верных ему людей. Десять, да десять было бы достаточно. Они подняли знамя своего дома и пешком, что сводило аристократа с ума от приступов бессильной ярости, двинулись к тем самым шатрам, где намечался пир и куда унесся их принц.
* * *Видя, что моим гонцам удалось уговорить их предводителя и тот не выжидая вместе с еще одним человеком поднялись в седла я повел полутысячу к месту, где готовилась встреча гостей. Мне не хотелось этого боя, не было смысла лить кровь, убивать друг друга. И тут даже дело не в потерях, которые я не терпел. Да, каждый русский человек, павший и даже раненый, это сотни и сотни тех, кто потом не родится на свет. И если проще, это меньше сил, меньше возможностей у моей страны идти вперед и развиваться. Моей? Да моей, выберут там меня на Земском Соборе или нет, от этого Русь не станет мне чужой ни на йоту.
Но здесь к этому фактору добавлялся еще один.
В битве не было никакого смысла. Для меня, так точно. Ну разбили бы мы последние более-менее крупные силы шведов, взял бы я в плен их лидера. Кто там он я пока еще не понял, но склонялся к тому, исходя из увиденного, что это сам принц Густав Адольф. Сделал бы все это, или в их бегстве нанес им серьезные потери. Преследовал бы до Псковского озера, мог попробовать обогнать конницей и встретить где-то у Нарвы, чуть южнее ее.