Патриот. Смута. Том 20 (СИ)
— Кого?
— Да всех. Всех посекут. И если торгаши наши, купцы да гости, сейчас могут куда-то раз, и исчезнуть. Хотя сложно это. Но пробовать можно, от безысходности. То уж черни — то что?
— Им деваться некуда. — Поймал мысль Луговской.
— Точно, Иван Леонтьевич. Точно говоришь. И им и нам деваться некуда. Кормить их будем. И стоять. Ополчение соберем из тех, кому терять нечего. Постоим до зимы, а там глядишь и выстоим. Эти разбегутся все. Зима она в войне многое решает. Тот, кто в домах теплых сидит, а кто на валах зад морозит.
— Это да.
— Запасами надо разжиться. Все что есть собрать.
— Да уже. Уже, считай все. — Тут дьяк обладал информацией и понимал что да как.
— Это хорошо.
Они продолжили обсуждать более точно, что откуда завезено, где хранится. Что нужно перенести, дабы не дать черни повода налететь и разграбить. Плюсом даже как-то казалось, что у этих бедолаг, самых бедных людей, появился лидер. Не с толпой говорить, а с ним. Он пускай за них ответ и несет, что толково и удобно. Его и подкупить можно попытаться, а если нет,так они в одной лодке, в одной крепости. Если сдадут, то резать — то всех будут. Черни, конечно, терять кроме жизни нечего, но за нее все держатся одинаково.
И вроде бы ситуация выглядела не так уж и печально. Да тяжело, да страшно. Но вроде бы затеплилась надежда на выход.
На улице уже стояла ночь, когда в съезжую избу ввели изможденного, еле живого гонца. Хованский тут же признал его. Это был один из его людей. Один из самых толковых вестовых Ивангорода. И сердце воеводы сковал холодный страх. Если он здесь, то точно что-то не ладно. Он медленно поднялся, уставился на бледное лицо доверенного человека, выдавил:
— Говори.
Вестовой дернулся, приходя в себя. Он был в полузабытье. Видно, что летел как мог, не ел, не пил. Коней видимо загнал, но добрался.
— Говори! — Громче повторил воевода.
— Шведы. От Нарвы, пять тысяч. На стругах идут. — Он вздохнул тяжело в полнейшей тишине. Все замерли, молчали, смотрели на него. — Знамена синие, короны и герб Ваза. Львов нет.
Прошло несколько дней за которые:
— В Москве полным ходом шла подготовка к Земскому Собору. Кандидаты все отчетливее делились на партии. Сформировалось несколько групп, стоявших за своего царя.
— Бояре, аристократы, представители знатных семей, встречались, говорили. Но разговоры эти в целом никак явно не влияли на происходящее. Напряжение росло, и даже простые москвичи все отчетливее понимали, что-то зреет. Мысль о том, что выборы пройдут быстро, поскольку выбора нет, покидала город.
— По Москве прокатилась волна слухов, связанная со смертью Шуйского. Казалось бы, вот-вот и полыхнет. Но успокоилось быстро. Этот человек уже был прошлым. Да, смерть представителя рода, человека, сидящего несколько лет на троне, была событием значимым. Но Земский Собор и подготовка к нему затмевали ее. Она как бы растворилась и стала частью общего накала страстей.
— Франсуа де Рекмонт не получил согласие на брак от главы семьи Буйносовых-Ростовских, Ивана Петровича. Они говорили два раза. Оба раза француз напирал на то, что вдова царя не против данного союза. А боярин отнекивался. И, на самом деле его аргументы звучали здраво. Бывший супруг был пострижен в монахи не так давно, и совсем недавно умер. Вдова в трауре. А тут еще Земский Собор, не до свадебных хлопот. Однако Иван в разговоре недвусмысленно намекал, что может ускорить в обмен на некоторые услуги и сведения.
— Свадьба Заруцкого и Мнишек откладывалась. Гермоген предлагал обвенчать их в первые дни Собора, но каждый раз тянул. Старик четко понимал, что эта связь лишнее подспорье силам Игоря Васильевича или, по крайней мере, противостояние тем силам, которые в Москве собрались против него. Уйдут казаки Заруцкого, а со свадьбой так и случится, поскольку у них приказ двигаться на Запорожье. Уйдут, и сил у кремля поубавится.
— Григорий был завален письмами и работой помимо подготовки к Земскому Собору. Ему написывал Сигизмунд, сидящий совсем рядом. И бывший подьячий даже подумывал, а не увидится ли с ним. Но потом понял, что смысла никакого нет. Он только потратит и без того драгоценное время. Хорошие вести шли с юга. Войска, посланные туда, дошли до Ельца, оперлись на Дон и Воронеж. Трубецкой развернул бурную деятельность на Северской земле. Там решено было возвести несколько острожков, укреплений для противодействия татарам на основных маршрутах их вероятного подхода. Велась переписка с Запорожцами и Донцами. Туда было отправлено несколько обозов с провиантом и жалованием. Формировались новые. Григорий вертелся, добывал ресурсы, откуда было невозможно даже догадаться. Укреплял позиции власти. И это сводило с ума противников Игоря Васильевича и старых порядков.
— Воротынский и многие примкнувшие к нему, ходили по Москве как цари. Множились слухи, что дескать у них есть истинный царь. На что многие задавались вопросом, какого черта тогда он сидел где-то, а не спасал страну, как Игорь Васильевич, что решал все проблемы. Люд понимал, кто действительно сделал все то, что происходило сейчас в стране. Одно то, что в кремле сидел король польский, а от Смоленска враг был отброшен, давало четкое понимание ситуации. Но, у противников был иной, очень веский аргумент. Разве царь, это тот кто воюет? Царь тот, кто правит, и при ком тишина и спокойствие. А Игорь воевода отменный. Тут вопросов нет. Первый у трона встанет и тишину эту умением своим хранить будет. А если он на трон воссядет, то мира — то не будет. Война. Все от нее устали. Люд служилый такие разговоры пытался пресекать, поскольку опасался что приведут они к дракам, а драки в свою очередь к резне. И вроде пока получалось.
— А на севере Игорь Васильевич войском подходил ко Пскову, и времени, чтобы успеть к Москве, у него не было совсем!
Глава 12
Вечерело. Войско мое замерло в нескольких часах перехода ко Пскову.
Хитрость наша удалась. Репнин при помощи своего второго воеводы Алябьева отлично справлялся с руководством войска. Они встречались чуть ли не каждый день с гонцами от новгородского войска. Говорили о том, кому и какие позиции следует занять, чем надавить на Псков. Казалось Василий Иванович Бутурлин, вышедший вчера вечером к столице Рес-публиции, уже осознает себя лидером положения. Все у него получилось, все славно, все четко. И не мудрено, ведь именно он провернул всю махинацию с ядом. И получалось, что без меня. А мы все отчетливее показывали, что болезнь Игоря, это уже и не болезнь, а фактически смерть, лишила воинство какого-то адекватного стратегического мышления. Мол наши воеводы отличные вояки, и все понимают в этом деле. А что дальше? Псков падет, и слава богу. Потом решим.
Всеми силами войском показывался фактор того, что Репнин пытается удержать людей вокруг себя. А я, поддерживая всю эту игру, отступил на второй план. Старался не разъезжать по войску, держался со своими. Только вестовых иногда посылал и принимал, конечно, вестников от полковников и воевод. Корректировал действия войска, словно черный кардинал.
С Шереметевым ситуация складывалась неплохая. Вроде бы он шел на поправку. Не ел правда ничего и не говорил. Руки тряслись, бледен был, как сама смерть. Однако не помирал, воду пил, и Настенька убеждала меня, что выкарабкается воевода-переговорщик.
Что до его людей, то они влились в войско. Двигались отдельным отрядом, но первый страх от того, что им всем не жить, сменился уважением. Говорили промеж себя, о чем докладывали мои, что молодой государь мудр и справедлив. Сплеча, сгоряча не рубит. А еще, что падаль эту, что им бочку выдала, Бутурлина, каждый из них сам бы на кол посадил.
Это меня радовало. Только новгородца им я, конечно, не отдал бы. Допросил бы, а уж потом. Потом еще и на Земский Собор везти можно. Пусть там поет. Мне эта Смута уже поперек горла. С одной стороны,половину бояр посечь, и может лучше будет. А с другой. Во-первых, ну есть же люди толковые. Вот на Трубецкого я во всем мог положиться. А он кто? Боярин. Романов. Да, лошадка не светлая вообще. Хитрый, ушлый. Но с Гермогеном они сошлись, работать начали, про реформу идею поняли. Есть толковые. А второе. Если всех перебить, кого ставить? Как налаживать между новыми людьми связи? У этих хоть какой-то опыт управления есть. Если брать новых, там же нет ни черта! Вообще. Это годы уйдут не на реформы, а на то, чтобы их выучить.