Патриот. Смута. Том 20 (СИ)

— Он. — Иван Мартынович хмыкнул, слова этой женщины глубоко впились в его душу и погрузили в некоторые раздумья, поэтому говорить ему было не так просто. — Он весьма мудрый человек. Мудрый. И… Словно ему сотня лет. Или больше.
— Ты верно понял. Я не сшнаю, кто он такой. Но сшамое посшледнее, чшто я шочу в сшвоей сшизни, так это всштать против него. Я усше пыталась. И… — Она опустила свой взгляд. — Он милосштив, он просштил меня. Дева Мария. Он дал мне то, чшего я и не сшмела получшить. Иван. Посшлушай. Дасше есшли кто-то сшкасшет на сшоборе, чшто он мертв. Не верь. Этот чшеловек… — Она перекрестилась, и Иван Мартынович отметил, что на православный манер. Голос ее стал совсем тихим. — Чшеловек ли? Сштоять против него это всше так сшже, чшто сштоять против горы, волны, сшмерти.
  
— Убежим. — Кратко проговорил Заруцкий.
— Чшто дасшт тебе кнесш Воротынсшкий? Боярсштво? Зсшемлю?
— Думаю. Думаю, если я. Если мы перейдем к нему, то да. Получится договориться. — Пожал плечами Иван Мартынович. — Нет, ты пойми меня верно, краса моя ненаглядная. Марина. Я. Я не хочу этого делать. Поэтому пришел к тебе. Игорь. Я говорил с ним. Я должен ему. Но. Ты для меня значишь больше…
— Это лесштно. Иван. Очшень лесштно. Я ценю это. Поговори сш Воротынсшким. Но. Не сшмей сшомневатьсша в Игоре. Воротынсшкий, сштарик. Я для него никто. Я не нусшжна ему. Сшкорее меня убьют. Или сошлют в монасштырь. Тебя… — Она пристально смотрела на Заруцкого. — Тебя используют и выкинут. — Но. Поговори сш ним. Узсшнай. За тобой касзжаки и это немалая сшила. Она сшейчасш нусшжна кнесшу. Восшпольсшуйся этим. Сшкасжи мне.
— А что нам даст Игорь? Думаешь мы сможем жить. Вместе? Здесь? Где угодно? — Процедил зло Заруцкий.
Ему не нравилась идея предательства, перехода на сторону заговорщиков. Поэтому первое, что он сказал Мнишек, предложил убить Воротынского. Это решало вопрос. Но пойти на такое никто из людей Игоря не решился бы. Может Романов. Но ему это точно не нужно. Да и сил у него за десять лет поубавилось. Когда он сражался с Годуновыми за власть, тогда да, тогда сколько-то людей он мог бы поднять. Сейчас вряд ли. А у Заруцкого были люди, готовые на все. Ограбить поместье и уехать, отличный план. Но Марина. Марина права. Если он заберет ее с собой, что она получит там?
Сколько — то лет они проживут. Вряд ли душа в душу, это в целом не про них. Потом он ошибется, станет не угоден кругу. Кто-то воспользуется его слабостью. Шляхтянку казаки ненавидят. Это тоже важный фактор. За него они готовы на многое, но как только они будут вместе часть людей уйдет, появится оппозиция его авторитета.
Сложно. Все очень сложно.
Мнишек смотрела на него. Вздохнула.
— Игорь дасшт нам возшмосшность сжить. Сшвадьба, ребенок. Где? На Дону? Нет. Иван. Ты… — Следующее слово она выдавила из себя с трудом. — Ты люб мне. Иван. Но на Дону у насш нет будусшжего.
— Марина. — Он вскинул взгляд, сделал шаг к ней. И она не отступила, смотрела ему прямо в глаза.
Он собрал всю волю, всю решимость в кулак. Перед ним была такая женщина, неприступная шляхтянка, бывшая царица. Но, все бесы мира, он славный казак, а не юнец. Ноги сами сделали еще один шаг. Он обнял ее и их губы соприкоснулись в страстном поцелуе.
* * *
— Игорь, ты… — Она плакала у меня на руках. — Я так волновалась. Так волновалась за тебя.
— Все хорошо. — Я гладил ее по плечам, по волосам. — Все хорошо, Настенька.
— Но. На его месте мог быть ты. — Она отстранилась, махнула в сторону палатки с отравленным воеводой, переговорщиком.
— Все хорошо. Я здесь. А то, что яд. — Улыбнулся, проводя руками по ее волосам. — Яд, это все слухи.
— Но, могли быть и не слухи. Там мог лежать ты. — Она прижалась ко мне еще сильнее, и я ощутил приятный аромат идущий от нее, тепло ее тела согрело мое сердце, и там внизу я вновь ощутил будоражащий прилив сил.
— На нас смотрят. — Тихо, еле слышно произнесла она.
— Плевать. — В тон ей ответил я, проведя по ее волосам, по плечам.
— Это…
— Я понимаю. — Отпускать ее я не хотел. Если в момент нашего расставания я еще как-то думал о том, что вся эта ситуация может как-то негативно сказаться на ней, то сейчас мне было все равно. Я государь, выбранным войском. Ну и это наше с Анастасией личное дело.
Мы постояли так еще некоторое время, потом я отпустил ее. Взглянул в заплаканные глаза.
— Как он?
— А, что?.. — Девушка шмыгнула носом, собралась. — Да, государь мой. Плохо. Сильный яд. Не доброе зелье какое-то. Я… — Она сбилась, сжалась еще сильнее. — Фрол Семенович меня больше для раненых готовил, да и ты. Тогда еще в Воронеже. Как перевязывать, как лечить, что с чем сшивать.
Да, это было правдой. И вряд ли бы мы смогли найти тут какого-то толкового лекаря, который может гарантированно вылечить отравленного человека. Вспоминался Скопин-Шуйский. Уж у него-то связей и возможностей было много. В Москве он был, а не где-то в лесах между Псковом и Новгородом, блуждая по городкам и весям. И то. Результат налицо, смерть. Возможно ведьма, что у Мстиславского я нашел, могла бы тут помочь. Только вот стоило ли ей доверять? Вроде бы мы с ней нашли некий общий язык. Только. Чего думать, это же не современность, на самолете больного в больницу отправить, где есть специалисты. До Москвы нам лететь, нестись сколько? Недели две? Пока я как-то не прикидывал за сколько мы сможем добраться до столицы в случае очень спешного конного марша. В случае большой необходимости.
— Ладно. Не бери на себя. — Проговорил покойно. — Даст бог, выкарабкается. Ну а нет. Мы сделали все, что могли. Отраву почти сразу всю вычистили, вывели. Понятно, что что-то осталось, но думаю не так много. Человек он крепкий. Поглядим.
— В себе он. Но сейчас спит.
— А что с Лисовским?
Настенька вздохнула. В глаза мне смотреть она как-то даже и не думала, стояла словно нашкодившая дочь перед отцом. Понятно все, я же для нее царь-государь. Да и раньше статус мужчины в семье в целом был ощутимо выше, чем в мое время, защитник, кормилец. А тут я, полководец, человек за которым тысячи идут, и она, девушка с Поля. Та, кого спас ее приемный отец от лютой участи в Тушино.
— Так что этот упырь?
— Государь. — Проговорила она. — Жив он. Только…
— Что, плохо?
Мне все же он нужен был живым и более менее здравствующим. В Москву на Земский Собор привезти и показать честному народу, какие шляхтичи на нашу землю зарились. Вот песня будет. Я ничуть не жалел, что язык ему по моему первому приказу не отсекли. Да, злил он меня, нес такое, что слушать не хотелось, и отравлял все вокруг своими мистическими, полубезумными речами. Но показать, заставить говорить такого при людях, это будет неплохой козырь в рукаве. Да и может передать его шведам? Нужен ли он им?
Своим? Шляхте? А нужен ли он и им тоже? Я ему кисть правую отсек. Воин из него теперь такой себе. Даже если левой он умел саблю держать, что в эпоху Смуты было вполне распространенным фактором, весь ужас, что вокруг него был, что создавал его. Все это же исчезло.
Настенька, пока я думал, повздыхала и ответила:
— Да нет. На поправку идет. До заживления еще далеко, но… Тут в гоноре и словах его дело. Такое порой говорит, что диву даешься. Страшно с ним рядом. Кандалы то есть. На ноги ему надели и на руку, что целая. Приковали к доске, чтобы лежал больше и… Не мог ничего. Вставать он пока с трудом может. Только рот — то не заткнешь.
— Понимаю. А чего ты с ним в Великих Луках не осталась? После того, как сдался город.
— Уговорила я старика Репнина Александра Андреевича. Он — то хотел. Но я не желала. — Она понизила голос. — К тебе хотела.
  
Я вздохнул, улыбнулся ей по-доброму, тепло.
— Сказала воеводе, что Лисовского оставлять нигде нельзя. Вдруг он какое колдовство задумает. Вдруг за ним какие люди придут. Или, наоборот, против. Убить — то его немало кто желает. А государь мне поручил с ним быть. А поэтому если его везти, то и я с войском пойду.