Дом из пепла и стекла (ЛП)

Я решил, что она может отдать её Сиенне, если хочет, но только после того, как я воспользуюсь ею с ней. Эта мысль вызывает у меня болезненное возбуждение. Все лучшие и самые претенциозные лондонцы будут охать и ахать над произведением искусства, которым я поработал в киске моей Синдерс и заставил её кончить с такой силой, что она покрыла его своим освобождением.
Пусть эти ублюдки пялятся на него. Каждый раз, когда я буду заходить в эту галерею, в которой Волков разрешает своей жене играть, я буду твёрдым.
Челюсть напряжена, член твёрд, сердце бешено колотится, я выхожу из библиотеки и иду искать свою невесту.
Глава 29
Синди
Нико врывается в комнату, его лицо всё ещё предвещает грозу. Я вздыхаю. Я надеялась, что он справится со своим плохим настроением, прежде чем я снова столкнусь с ним. Я не знаю, что сделала, чтобы так разозлить его.
— Слушай, — начинаю я.
Он тут же качает головой.
— Никаких больше разговоров, Синдерс. Я хочу тебя.
— Может, я не хочу тебя.
Его ноздри раздуваются, а голова наклоняется, когда он спрашивает:
— Не хочешь?
Его океанские синие глаза горят огнём, и я страдаю от нужды. Держу пари, он мог бы просто взглянуть на меня, и я была бы мокрой. Воздух между нами становится тяжёлым, ожидающим, и я представляю себе, как он мерцает исходящей от нас раскалённой дымкой.
При этой мысли мой рот озаряет небольшая улыбка.
— Что-то смешное? — рычит он.
Не знаю, что меня заставило так ответить.
— Твоё лицо.
— Прости?
— Твоё лицо, — я хихикаю. — Ты выглядишь таким злым, но у тебя палатка в штанах. Это… занимательно.
— И ты находишь это забавным, не так ли? — он делает шаг ко мне, и я откидываюсь на кровать, но он молниеносно протягивает руку и хватает меня за лодыжку, притягивая к себе.
Я издаю небольшой визг.
— Да, немного. Это сопоставление. Знаешь, ослеплён гневом и желанием.
— Ты никогда не слышала о трахе из ненависти? О яростном сексе?
— Весь наш секс — яростный секс, Нико.
Он смеётся.
— О, tesoro, нет, это не так. До сих пор я был чертовски вежлив.
Он выплёвывает это слово, как конец спаржи, резко, со щелчком зубов.
Так и есть? Надеюсь, что нет, потому что ничего из того, что мы делали, не было вежливым, и всё это было чертовски напряжённым.
— У тебя есть выбор. Хочешь грубый злой трах, где я выплесну всё это? Или ты хочешь, чтобы я вёл себя как обычно, как джентльмен, но мы используем туфлю?
Я бросаю взгляд на коробку. В идее туфельки есть что-то неправильное. Это так нечестиво и табуировано, но именно поэтому я хочу сделать это. Кроме того, я хочу крикнуть большое «пошли вы» Месье и Иветте, и, сделав это, я смогу добиться этого, даже если я буду единственной, кто об этом знает.
Он ухмыляется.
— Посмотри на себя, как ты жадно смотришь на туфлю, а потом притворяешься, что ты такая хорошая девочка. Так мило. Синдерс и её сладкие манеры. Я знаю настоящую тебя, — он хватает меня за вторую лодыжку и притягивает ещё ближе. — Сегодня мы воспользуемся туфлей, но пометь мои слова, — однажды я трахну тебя так сильно, что ты не сможешь ходить чёртову неделю, и ты больше не будешь думать, что у нас был яростный секс всё это время.
— Не повреди киску, — говорю я, легонько шлёпая свой холмик. — Ты слишком ей наслаждаешься, чтобы вывести её из строя, — о, Боже, кто я? Куда делась застенчивая я? Это, как если бы туфля, находящаяся в комнате, как странный художественный слон в комнате, придала мне новую личность одним своим присутствием.
Рот Нико дёргается, и в уголках его глаз формируются крошечные морщинки от веселья. Он пытается это скрыть, но я думаю, что ему тоже весело. Хорошо, он всегда слишком серьёзен. Напряжённый. Нет причины, почему горячий секс не может быть весёлым, не так ли?
— Неси сюда коробку, — говорю я.
— Ненасытная. Не терпится ею воспользоваться?
— Я просто хочу увидеть свою безделушку за миллион долларов, — я насмешливо надуваю губы и хлопаю ресницами.
 
Он хватает её и садится на кровать, поставив коробку между нами.
— Теперь открывай, — говорю я, садясь и скрещивая ноги, чтобы заглушить нарастающую боль.
— Это твоя побрякушка, Синдерс. Это честь для тебя.
Я разворачиваю коробку, лента падает и четыре стороны открываются. Я задыхаюсь, не в силах остановить себя. Туфелька стоит на бледно-голубой подушечке, по краям которой — блестящие кристаллы, свет от которых отражается от стекла, создавая впечатление, что она освещена изнутри.
— Это очень красиво, — говорю я шёпотом.
— Можешь оставить её, — отвечает Нико.
— Нет. Я не хочу. От художника у меня мурашки по коже, что испортило её привлекательность для меня. Пусть она будет в галерее Сиенны. Это принесёт ей много новых посетителей.
— Тебе следует взять с неё плату за это. Ты не можешь просто отдать ей произведение искусства, которое может стоить миллионы. Его ещё не оценили на аукционе, так что сначала нужно это сделать.
— Я не собираюсь отдавать её Сиенне. Я собираюсь одолжить её на длительный срок в её галерею. Я всё продумала. Не могу представить, чтобы у братьев Волковых не было лучшей охраны в этом месте, что означает, что там будет безопасно. Она не может быть здесь. Не под завистливым взглядом Иветты. Так её увидит публика и будет наслаждаться ею. Сиенна получит широкую известность, а я получу надёжное место, где смогу спрятать свою дорогую безделушку.
— Сможем ли мы вламываться туда время от времени, чтобы я мог трахать тебя ею? — спрашивает он.
Я ударяю его в плечо.
— Ты извращенец, ты знаешь это?
— Я знал это с тех пор, как мне было тринадцать лет, и я дрочил на трусики нашей горячей няни.
— Что? — я реально шокирована. — Ты не делал этого.
Он смеётся.
— Да, делал.
— Откуда ты их взял?
— Она дала их мне на прощание.
— Правда? Это… Нико, это неправильно. Всё это неправильно.
— Да, я знаю это сейчас, но в тринадцать, когда она была самой горячей штучкой, которую я когда-либо видел, я думал, что это был лучший подарок.
— Почему она ушла?
— Моей матери не нравилось, как мой отец смотрел на неё, поэтому она сказала ему её уволить. Когда она уходила, то прошептала мне на ухо, что через четыре года я буду разбивать сердца, а до тех пор мог бы думать о ней, когда бы ни захотел. Она подняла юбку, стянула трусики, и дала их мне.
Чёрт возьми.
— Ты знаешь, что её должны были арестовать за это?
— Для тринадцатилетнего меня это было так правильно, — он смеётся.
— Они всё ещё у тебя?
— Что?
— Трусики, Нико. У тебя всё ещё есть трусики твоей горячей няни?
— Нет. Конечно, нет. Иисус. Я потерял их, когда мне было около пятнадцати. Я думаю, моя мать, вероятно, нашла их, и подумала, что я украл их с бельевой верёвки, или что-то в этом роде. В общем, однажды они исчезли, и некоторое время я не замечал, но, когда это произошло, мне было всё равно.
— Полагаю, к тому времени у тебя появилось новое увлечение.
Он бросает на меня странный взгляд и не отвечает.
— Что? — требую я.
— К тому времени у меня уже была любовница, Синдерс. Не все мы так чисты, как ты.
— Сколько?
— Сколько чего?
— Женщин.
Его губы поджаты, брови сведены, а челюсть напряжена. Он отключается.
— Нет. Не делай этого.
— Это нечестно. Ты же знаешь, что ты у меня первый.
— Я знаю, что я первый, кто трахает тебя, но я не знаю, сколько членов ты гладила, и не хочу знать.
— Не хочешь? Многие парни твоего типа узнают.
— Моего типа? Какого хрена это значит?
— Собственнический. Настойчивый. Я Тарзан, ты Джейн.
На мгновение он становится серьёзным, а потом говорит кое-что, от чего у меня захватывает дух.
— Насколько я понимаю, Синдерс, всё, что было до нас с тобой — ничто. С нас началась история нашей сексуальной жизни. Всё, что было до нас, ничего не значит. Я никогда не испытывал таких чувств ни к кому в своей постели, и я чертовски уверен, что ты тоже. Я ошибаюсь?