Развод в 45. Получи свою… Вишенку! (СИ)
Не сильно верю в его адекватность, но чем черт не шутит?
Хвала тому, кто назначил мне исследование под наркозом, потому что я унылая, дерганная, обиженная и униженная, вряд ли бы достойно его перенесла, оставаясь в сознании…
В которое я вернулась через какое-то время… под всхлипывания.
Глаза открылись с трудом, но это же… это же…
— Ка́тёнок!
Дочь, сидящая у кровати на стуле, с рыданиями бросилась ко мне:
— Мам, ты как? Сказали, можно немножко воды… хочешь? Позвать врача?
А мама, только что вышедшая из небытия, вдруг увидела удивительную вещь: моя бусинка, моя маленькая крошечка, мой котёночек — взрослая девушка. Даже молодая женщина. С образованием, воспитанием, уже живущая самостоятельно и отдельно от родителей.
Честно, почему-то такой взгляд на дочь никогда не приходил мне в голову раньше.
— Катюша, что случилось? — проскрипела с трудом.
Было мутно, душно, хотелось пить, но я не рисковала.
— Мама, как же так? — дочь устроилась рядом со мной на кровати, сцепила руки в замок и прикусила большой палец.
Постаралась глубоко вдохнуть и ме-е-едленно выдохнуть. Психовать дополнительно у меня сейчас совсем нет сил:
— Милая, чуть конкретнее. Мама не очень соображает…
— Мама, как же папа… почему?
— Почему что?
— Ну, мы вышли из больницы, и папа сказал, что ему надо по делам. А я поехала в Универ, отвезти кое-какие документы по работе. Он попрощался до вечера. Я, когда вернулась, ужин приготовила. Думала, что мы посидим, обсудим и твоё здоровье, и как тебе помочь, и как вы приедете ко мне на Новый год.
Мой ребёночек со своими планами, эх.
— А он не захотел? — фиг знает, что от мужа теперь ожидать.
Катя смотрит на меня огромными, полными слез глазами… Леши:
— А он не пришёл, мам!
Подавилась вдохом:
— В смысле не пришёл?
Дочь всхлипнула:
— Написал в девять, чтобы я его не ждала. Он задержится. Ну, я побегала по квартире, позвонила ему несколько раз. Он на меня нарычал… я чего-то так расстроилась, распереживалась. Мам, прости.
— Что случилось, Кать?
— Ну, я там, в баре коньяк нашла.
Ты ж моя прелесть. Ясно, деточка упилась литром «Реми Мартина».
— И что дальше?
Ребенок глядел очень виновато:
— Ничего. Я утром проснулась, ну, как утром? Ближе к обеду. Папа меня отчитал, отругал. Сказал, что когда мать в больнице, такое себе позволять нельзя, и хорошие дочери так не поступают.
Вот же скотина. Будет он ей ещё втирать про то, как поступают хорошие близкие родственники, зараза.
— Зайка, если тебе стало полегче, мама претензий не имеет. Главное — чтобы не вошло в привычку. Ты ещё слишком молода, а женский алкоголизм неизлечим, — погладила Катю по склоненной голове, а она расплакалась снова.
Мне было мутновато после наркоза. Голова ватная, тяжелая, глаза закрывались, в горле першило. Но ребёнок пришёл. С ребёнком нужно было говорить.
— Моя хорошая, но это же ещё не всё? Ты же не из-за коньяка так расстроилась?
— Ну, папа меня ещё отчитал, за то, что телефон сел. Он мне названивал, а я не брала трубку… он перепугался.
Это просто ни в какие ворота не лезет. Лицемер чертов, манипулятор, скотина. Ну, Тарасов — тварь.
— Девочка моя, со всеми бывает. Ничего страшного не случилось. Пожалуйста, я тебя умоляю: не бери в голову. Поздравляю с почином и первой серьезной пьянкой, — постаралась вымученно улыбнуться.
Моя крошечка вскинула на меня взгляд, полный надежды:
— Ты не сердишься?
— Катюш, тебе уж скоро четверть века. Ты живёшь отдельно. Ты сама принимаешь решения и несёшь за них ответственность. Нет, Катёнок, я не сержусь. Не на тебя…
— Мам, я не знаю, как сказать. Это, ну, так… страшно, мама.
— Катюш, жизнь ведь не сплошь розы и песни. Давай, уже как есть. Поверь, моя хорошая, как-то мне не очень весело сейчас в угадайку играть…
Ребенок вскочил со стула, пометался по палате, а потом уставился на меня глазами, полными паники:
— Мам, может быть, я ошибаюсь. Ну и такое хорошие дочери не говорят, но, мам…
— Катя, прекрати мямлить, — что-то я устала уже.
— Мне кажется, у папы кто-то есть, — Катерина выдохнула, как в омут бросилась.
Да, ладно? Охренеть.
Ну, Тарасов. И тут спалился. Вот не потерпеть было, да? Пока ребёнок здесь. А сам-то так старательно пускал пыль в глаза… или уже все? Понесло по кочкам…
Скрипнула зубами, но тут только откровенно:
— Да, милая, я вот буквально в пятницу узнала.
Катюша застыла вспугнутым сусликом и в этот момент показалась мне очень юной и беззащитной.
Ненависть к мужу впервые чуть не захлестнула с головой: что он сделал? Разрушил ее мир, гад.
— Да? И как же? А мы? Что же будет? — дочь шептала, не сводя с меня взгляда.
К счастью, моя рука уже нормально шевелилась, и я потерла лоб:
— Катюш, мы с папой разводимся.
Ребёнок выпучил глаза и схватился за горло.
А когда от двери прозвучало:
— Я тебе сказал, забыть про весь этот бред! Никаких разводов! — глаза выпучила уже я.
Глава 7
Занятные откровения
'Он мерит воздух мне так бережно и скудно…
Не мерят так и лютому врагу…
Ох, я дышу еще болезненно и трудно,
Могу дышать, но жить уж не могу…'
Ф. И. Тютчев «Не говори: меня он, как и прежде, любит…»
Вот что я думаю: слишком уж мы, тревожные родители, трясемся над нашими детьми, особенно если они единственные.
Но настоящая, а не выдуманная жизнь настолько жестока и при этом удивительна, что впоследствии всем этим маминым «крошечкам», «зайчикам» и прочим «пупсам» и «зефирным существам» взрослеть приходится резко, больно и очень обидно.
Страну розовых пони и единорогов, скачущих по радуге, которую я создала для моей дочери, разрушил её отец.
Он спокойно и равнодушно прошелся по всем пасторальным пейзажам, наматывая на гусеницы танков зазевавшихся единорогов, сбивая артиллерийскими залпами случайно заскочивших на радугу, пони.
Просто его «обычный, привычный и нормальный» мир категорически не стыковался с тем, в котором моими стараниями выросла и продолжала жить наша двадцатичетырехлетняя дочь.
Мать перестаралась, а крошечке пришлось резко и глубоко окунуться в дерьмо взрослой реальности.
— Так, девки, что за бунт на корабле? — спокойный и уверенный в себе Тарасов вошел в палату, и дышать мне сразу стало еще тяжелее.
— Папа! Ты сам мне говорил, что маме не нужно волноваться… и мы не должны ее расстраивать, — мой похмельный зайка в одночасье стал боевым слоном.
Было бы мило и забавно, если бы не все обстоятельства, спровоцировавшие ее перерождение из «папиной принцессы» в «маминого воина».
Погладила Катю по руке, кивнула на кнопку вызова медперсонала и на дверь.
Хвала всем богам, ребенок у нас любил в детстве и детективы, и книги про шпионов. Поняла, на что мать намекает: встала и, прихватив какие-то бумаги со стола, буркнула:
— Пойду, отдам на пост согласие.
И удалилась.
Отец ее в момент помрачнел:
— Ты чего завелась, Танька? Все у нас с тобой по-прежнему, в твоей жизни никаких изменений, ущемлений или притеснений не будет. На хрена тебе развод этот?
А я смотрела на него.
Смотрела во все глаза на человека, с которым прожила двадцать пять лет. И не могла понять: как? Как так вышло, что я не видела этой его стороны?
Я дура слепая или он лицедей и двуличная тварь?
— Лёш, я не понимаю, — выдохнула устало.
Горло еще саднило после исследования, мутить меня рядом с Тарасовым стало сильнее, и в целом муж вызывал сейчас не только отвращение, но и опасения, словно неизвестный науке (и мне) дикий зверь.
— Ты ведь не можешь быть настолько дураком, чтобы не осознавать: измену я тебе не прощу и жить с тобой больше не хочу. А раз не хочу, значит, не буду.