Развод в 45. Получи свою… Вишенку! (СИ)
Охренеть…
Глава 3
Вот новый поворот
'Зачем концу ноября нужны
Приметы и потрясенья весны
И возрожденное летнее пламя —
Подснежники, плачущие под ногами,
И алые мальвы, что в серую высь
Слишком доверчиво вознеслись,
И поздние розы в раннем снегу?'
Т. С. Эллиот «Ист Кроукер»
Вот это что-то новое в нашем репертуаре.
Никогда раньше Леша мне не угрожал, даже в шутку, хотя поводы для его недовольства были, и мы достаточно часто не сходились во мнениях, но как-то умудрялись всегда урегулировать вопросы цивилизованными методами. Например, диалогом.
О-ля-ля, то ли еще будет, похоже.
А муж, криво усмехнувшись, продолжил расписывать мне перспективы:
— Кто в глазах судьи будет выглядеть респектабельнее: заслуженный боевой офицер-орденоносец или заштатный бухгалтер, да ещё и женщина? Забыла, в какой стране живёшь?
В голове и так звенело, а тут еще и неожиданный чужой взгляд на мир старательно рисует мне будущее в мрачных тонах. Но эти «ужастики» надо обдумать спокойно, и, увы, не сейчас.
— Я через два часа Катюшу встречать поеду, так вот, чтоб к её приезду ты была при параде. Накрой на стол, улыбайся и не расстраивай ребёнка. Хочешь, купи себе новое платье к завтрашнему торжеству, ну и туфли какие-нибудь, чтоб все ахнули, как вы, бабы, любите, — Тарасов усмехнулся и бросил на стол передо мной банковскую карточку. — Пароль «2882».
Скотина.
Прикрыла глаза от вновь накатившей тошноты и ужасного ощущения беспомощности.
Да, это очень страшно, когда тебя не слышат. Не понимают. Игнорируют. Считают «тварью дрожащей», бессловесной и бессмысленной.
Особенно человек, в чьей адекватности до сих пор ты никогда не сомневалась.
Вздохнула глубоко и допила воду.
— Давай, завтракай. Я уже все приготовил, пока ты дрыхла, — фыркнул «благодетель».
При мысли о еде замутило сильнее.
Особенно после взгляда на сковородку с яичницей, жаренной на сливочном масле и обильно посыпанной сверху с сыром.
Муж как будто издевался: мой желчный, вместе со своими «минеральными залежами», страшно и резко отрицательно реагировал и на сливочное масло, и на сыр.
Все в доме это знали.
Скрипнула зубами отвернувшись.
— Я подобное есть не буду, — и не только из-за сыра, да.
Вообще-то, есть в присутствии мужа, показалось мне вдруг противоестественным. А употреблять в пищу то, что он приготовил — тем более.
— Вот же капризуля. Что ты выдрючиваешься, Танька? Голодать решила? Ну, похудеть, конечно, тебе не мешало бы…
Мои глаза, и так не маленькие, распахнулись во всю ширь: кто-то окончательно потерял берега, я смотрю.
Это что за намеки? Уж чья бы корова, так сказать, голос подавала. Парадный китель перед уходом в отставку шили на заказ, подгоняя так, чтобы не сильно заметно было, что «у кого-то слишком узкие двери», то есть — жрать надо меньше.
— Ладно, — тут Тарасов поднялся из-за стола, пошуршал в шкафчике, налил в стакан тёплой воды, бросил туда растворимую таблетку витамина «C».
А потом поставил это все передо мной:
— Давай тогда, пей витамины свои да за дело принимайся. Ребёнок уже из Москвы доложил, что рейс вылетает по расписанию.
Только то, что голове моей с прошлого вечера было не очень хорошо, душу и сердце разрывало на мелкие кусочки сейчас постоянно, а внутри теснилась куча эмоций, страхов и невысказанных слов… Только это может объяснить мой идиотский поступок.
Витамины я выпила.
Буквально через полчаса осознала и прочувствовала, какая была непроходимая дура.
Глава 4
Незыблемая семейная позиция
«Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!»
к/ф «Покровские ворота», реж. М. Казаков, 1982
Скрипнув зубами, доползла до своего телефона, утерла слезы, льющиеся рекой от невыносимой боли, и позвонила в «страховую».
Попросила «Скорую».
А девочка, куратор нашего договора ДМС, узнав, что это вторая печёночная колика за двое суток, впала в панику, поэтому врач ко мне прибыл, вероятно, «с мигалками», то есть достаточно быстро.
Ознакомившись со вчерашней «выпиской», осмотрел меня, вколол спазмолитик и «обезбол», переговорил со «страховой» еще раз и постановил:
— Татьяна Ивановна, собирайтесь. Поедем.
Вот, даже возражать не стала: и сил нет, и болит все, и отсюда прочь хочется.
Провожая меня в карету «Скорой помощи» для экстренной госпитализации, муж, установив мне под ноги сумку с вещами, на прощание усмехнулся:
— Я надеюсь, тебя там достаточно подлечат, чтоб мозги на место встали. И ты выбросила из головы свои бредовые идеи. Развода ты не получишь.
Увы и ах. Тарасов уперся, фиг пойми с чего.
— Какие люди и без охраны…
— А нет, с охраной. И снова на «Скорой».
— Да и всё с тем же… чего бы нового, Татьяна Ивановна, вы нам привезли…
Естественно, ни мой лечащий врач, ни заведующий отделением просто не могли упустить такой возможности: вдоволь поглумиться над той, которая уверяла, что здорова полностью, и её нужно отпустить домой. Всё с ней будет хорошо.
Оптимистка, елки-метелки.
— В общем, так, голубушка, больше мы в эти игры не играем. Сейчас снимаем острую фазу, чистим кровь, делаем анализы, несколько обследований. Я напишу, что именно. И удаляем ваши минералы к демонам преисподней. В следующий раз Вы можете просто не доехать, — обрадовал меня врач.
Перспективы были невесёлые, состояние отвратительное, жизнь неслась вскачь и все больше по буеракам да тёмному лесу, где, чем дальше, тем страшнее.
Переплет, в который угодила «хорошая девочка Таня», впечатлял.
Но, вероятно, я прониклась ситуацией не до конца, и Вселенная тут же подбросила мне еще… плюшечек: ко мне, только что вселившейся в палату, явились посетители.
— О, Татьяна Ивановна, прибыл ваш рыцарь, — возвестила дежурная сестра, устанавливая мне катетер для капельницы. — И дочь.
Обалдеть, не встать.
Таня, улыбаемся в одну сторону, игнорируем другую. Не шипеть же на мужа при ребенке?
— Ой, мамочка, привет! Какая ты бледная, — заявила с порога Екатерина Алексеевна, входя в палату впереди отца своего, несшего букет и пакет. — Ты, пожалуйста, только не волнуйся. Лечись, сделай все, что врач назначил…
Тарасов хмыкнул, поставил пакет на тумбочку, вынул оттуда вазу, налил воды и установил цветы.
Какая прелесть.
Потом склонился ко мне, поцеловал в лоб:
— Хоть в этот раз долечись, мать! Ты нам здоровая нужна.
А дочь уже распаковывала дары, продолжая меня успокаивать на свой лад:
— За торжество не переживай, мы предупредим родню и друзей. Ну, в этот раз отменим ресторан, но сразу, как ты поправишься, обязательно все вместе соберёмся и отметим. Не только твоё выздоровление, но и, конечно, вашу с папой серебряную свадьбу. Вы у меня такие молодцы, столько лет вместе…
Катюша умилённо сложила ручки, закатила глазки, счастливо улыбаясь. А то, что меня изрядно при этом перекосило — это от капельницы «побочка», да.
— Мамулечка, вот, смотри, принесли печенье и яблоки. Говорят, все это можно. И водички минеральной, — ребенок щебетал, стараясь скрыть панику.
Это что там ей отец успел уже наплести?
Стоит же у окна, наблюдает, улыбается довольно, зараза.
И ведь не скажешь же ему ничего конкретного, потому что только дочкиной истерики мне здесь не хватало.
— Ты не грусти, что так сложилось. Может, оно, и правда, к лучшему? Сейчас всё отрезать, да и жить дальше спокойно… — Катюша явно имела в виду мой желчный с камнями.
А я подумала, что и к нашим отношениям с Тарасовым это более чем применимо.
Осторожно кивнула, устало прикрыв глаза.
— Да, милая, ты права. Удачно сложилось. Все к лучшему. Как говорит классика, «резать к чертовой матери…».