Королева меняет цвет

Лис смотрит со скепсисом. Не верит, что ли? Еще бы, главная оторва школы не может противостоять матери. Но это действительно так. Дело не в противостоянии, просто не те у нас отношения. Мама и без того натерпелась и из-за меня, и из-за отца. Кто-то из нас троих должен остановиться первым. Возможно, мне удастся переубедить ее не скандалом, а как-то иначе.
– А не будет как прежде, – произносит наконец Князев то, что я и сама понимаю, просто верить в это не хочу. – Если пришла к нам, то будь добра признать, что мои ботаники – это теперь и твои ботаники тоже. В этом случае тебя никто не тронет – если ты станешь одной из нас. Учебы это тоже касается – мне не нужно, чтобы твои оценки тянули вниз статистику остальных. И любое сомнение я буду трактовать не в твою пользу, не обессудь. Слишком компрометирующее у тебя прошлое, Романова.
  
Это звучит пафосно, но искренне и честно. Кажется, на радость Полуяновой я все-таки выйду отсюда в слезах.
– Не хочу быть одной из вас, – говорю я неожиданно севшим голосом.
Все это слишком неожиданно и неправильно, несвоевременно и ненужно. Словно в кошмарном сне, который никак не желает заканчиваться.
– Думаешь, я хочу, чтобы ты ею была? – раздраженно отзывается Елисей. – Мне сейчас проблемы нужны меньше всего. Тем не менее, кажется, ни у одного из нас нет выбора.
Сложно не признать его правоту, и я молчу, тратя все самообладание на то, чтобы сдержать непрошеные слезы. Ладони Князева едва касаются предплечий, но напряжение давит так сильно, словно планирует пробить мной пол. Поняв, что разговор на этом окончен, Лис резко произносит:
– Идем, на химию лучше не опаздывать.
Он подталкивает меня к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда открываю дверь кабинета и выхожу в полупустой коридор, оно становится еще более противоречивым, потому что, подняв глаза от протертого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.
Застываю, отчего идущий следом за мной Князев врезается в меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: «Какого черта происходит?»
Я стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между двумя одинаковыми полюсами разных магнитов, – нам такой опыт на физике показывали. Я должна объяснить все Шестакову, но, если заговорю с ним, Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин! Не день, а кошмар какой-то. В напряженном молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нем разочарование.
– Идем, – повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону; на его губах появляется довольная улыбка, и мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: – Ты сделала правильный выбор.
Бурчу, уставившись на кроссовки:
– Я не выбирала.
В кабинет химии мы входим одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода в «А», нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет – ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя достаточно смирно – слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, которые он безжалостно шпарит сразу в журнал по поводу и без.
Но сосредоточиться на теме урока мне слишком сложно, даже несмотря на то, что Кирилл в этот раз не пихается локтями. Мысленно пытаюсь сформулировать сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжет сквозь карман джинсов, словно покрыт кислотой, разъедающей кожу через ткань, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.
– Степан Петрович, можно выйти? – поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.
Кажется, будто моя возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой новой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось всего несколько песчинок. Оксид Петрович, будто бы только что заметив мое присутствие, хмурится, но кивает:
– Иди, Романова.
Из кабинета вылетаю пулей, но, достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Печатаю сообщение Тиму: «Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.
Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшками с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Я изгой. Одними отвергнута, другими не принята. Почему все так сильно изменилось за один день из-за какой-то злополучной жвачки в волосах Полуяновой?
Остаток урока досиживаю, мрачно уставившись в одну точку на исписанной формулами доске. Даже звонка не слышу, а на перемене пытаюсь сама найти Тима, но встречаю лишь Ирку Константиновскую, но на безрыбье и она подойдет:
– Кось, что за ерунда происходит? – набрасываюсь я на нее, потому что лучшей защитой всегда считала нападение.
Мы не подруги и никогда ими не были. Но Ирка – ладья. Она не только подчиняется Шестакову, но и участвует в принятии решений. Таких, как удаление моего номера из классного чата, в том числе. Она недоуменно хмыкает:
– Это ты объясни, Ниса. Ты ни с того ни с сего переводишься к ашкам, оказавшись своей среди наших врагов. Что мы должны думать, по-твоему?
– А вы не должны были думать, – зло выплевываю я, – вы должны были спросить, но решили исключить меня, не разбираясь.
Ирка клонит голову к плечу, все еще опасается меня – это радует. Она признается:
– Это Тим решил, Ниса. С него и спрашивай.
– А где он?
Не собираюсь рассказывать ей, что Шестаков предпочел не разговаривать со мной, но она, кажется, понимает это и так.
– Не знаю. Он ушел после второго урока и вряд ли сегодня еще появится.
Хмурюсь. Перемена слишком короткая, чтобы предпринимать что-нибудь еще. Да и нечего больше предпринимать. Бегать за Тимом я не стану. Тренировок тоже сегодня нет, поэтому разговор с Шестаковым, судя по всему, откладывается на завтра.
Следующий урок – информатика. Здесь, к счастью, у каждого свой стол и монитор, в который можно уткнуться, чтобы не смотреть на скучные ботанские лица. В отличие от других предметов информатика мне нравится и дается легко. И базы данных, и веб-разработка кажутся интуитивно понятными, даже напрягаться особо не приходится, как и на следующей за информатикой истории.
Зато на большой перемене в столовой я снова оказываюсь в поле зрения Полуяновой и пары пешек из ее свиты.
– Что, Романова, решила попробовать в нашем классе научиться чему-то большему, чем бить стекла и драться? – усмехается Ксенька.
Кажется, ей причины моего появления в «А» классе тоже покоя не дают. В окружении двух прилипал Полуянова ощущает себя комфортно: вчерашнее происшествие успело выветриться из ее полупустой головы, а от нового, как ей кажется, ее теперь страхует моя принадлежность к ашкам. Но ведь не страхует на самом деле. Совсем не страхует. Я настолько измотана изменениями в собственной жизни, что практически совсем себя не контролирую.
  
– Я смотрю, Полудурошная, у тебя новая прическа? – выдавливаю я слащавую улыбку. – Тебе очень не идет. Но так уж и быть, походи немного. До следующего раза.
В подтверждение угрозы выдуваю из розовой жвачки огромный пузырь и обхожу Ксеньку по широкой дуге.
– Не будет следующего раза, Ниса-крыса, – так же неискренне, как и я, улыбается Полуянова. – Лис больше не позволит тебе выкинуть ничего подобного.