Королева меняет цвет

Шестаков – ожившая мечта не только половины старшеклассниц нашей школы, но и всех девочек секции карате. Синеглазый блондин-спортсмен с амбициями и обаятельной улыбкой. Если бы любовь существовала, я точно влюбилась бы именно в него. Но я ощущаю лишь привязанность, а еще раздражение, ведь Тим чуть было не ляпнул то, что навсегда перечеркнуло бы нашу дружбу.
– Как скажешь, Романова, – нехотя говорит он наконец и отстраняется. – До завтра.
  
Тим резко отворачивается и с силой наступает на многострадальную банку. Жестянка с оглушительным треском сжимается и, получив новый удар, улетает так далеко, что я не могу отследить точку ее приземления. Кажется, на уроках физики мы проходили, как можно рассчитать что-то подобное, но я терпеть не могу физику. Да и вообще учиться не люблю.
За грохотом не слышно тяжелого выдоха, и я только теперь осознаю, что все это время почти не дышала. Чего там дыхание – я чуть жвачку свою не проглотила. Глядя на быстро удаляющийся силуэт, размышляю, чего испугалась больше: перспективы потерять друга или неслучившегося поцелуя, который наверняка стал бы точкой невозврата в наших отношениях. Но тихий голосок интуиции подсказывает, что точка невозврата все равно пройдена и так, как прежде, уже не будет.
С этими невеселыми мыслями иду к дому. Доставать наушники нет смысла: зайти в подъезд, подняться на второй этаж, открыть дверь и войти – меньше одной песни. Но отчего-то я плетусь слишком медленно. Словно подсознание предупреждает, что ничего хорошего меня дома не ждет. Предчувствие – моя суперспособность, поэтому я внутренне подбираюсь, готовясь к худшему. И не зря.
– Ничего не хочешь мне рассказать, Аниса Александровна? – интересуется мама таким угрожающим тоном, что сразу становится ясно: что бы я ни рассказала, катастрофы не избежать.
Обращение по имени-отчеству тоже подразумевает назревающий скандал. В последний раз она так называла меня, когда узнала о разбитом футбольным мячом стекле в учительской, в предпоследний – об огромном синяке под глазом у Семина (нечего обзывать меня овцой), в предпредпоследний – о белом уличном коте, которого я тайно притащила домой и отказалась уносить обратно.
Сейчас Арт как раз высовывает любопытный розовый нос, одно ухо и половину длинных белых усов из кухни, но в ссору предпочитает не вмешиваться, оставаясь молчаливым зрителем разворачивающегося в прихожей действа.
– Ты же и так, наверное, знаешь, раз спрашиваешь? – осторожно интересуюсь я, на ходу стаскивая кроссовки.
Стараясь не встречаться с ее разъяренным взглядом, достаю из спортивного рюкзака пустую бутылку для воды и смятую форму. Рассчитываю скрыться в ванной под предлогом бросить вещи в стирку и принять душ, но родительница воинственно скрещивает на груди руки и загораживает проход.
– Почему именно она? – с шипением отвечает мама вопросом на вопрос, и мои надежды на то, что ее злость вызвана не сегодняшним происшествием в школе, а чем-нибудь другим, рассыпаются в прах. – Почему ты, Ниса, не могла выбрать кого-нибудь другого для своих нападок?
Вскидываюсь и отвечаю почти так же яростно:
– Другого? Ты говоришь так, как будто я имела возможность выбирать. Как будто то, что произошло сегодня, – моя прихоть. Да Полуянова умышленно меня провоцирует, мам!
– Что ты говоришь! А ты совершенно не умеешь себя контролировать, и никакие тренировки тебе не помогают! Ты вообще понимаешь, что значит для меня разговаривать с ее матерью?
Я виновато опускаю голову. Стоит, пожалуй, объяснить, о чем речь. Три года назад мой отец не просто ушел из семьи – он ушел к матери Ксеньки Полуяновой из «А» класса.
Нельзя сказать, что мы с ней до этого слишком ладили, – ашки и вэшки всегда вели холодную войну. Но теперь Полуянова не упускает возможности меня поддеть, а я терпеть не могу оставлять выпады в свой адрес безнаказанными.
– Представь себе, Ниса, – продолжает мама тихо и грозно, – чего мне стоило извиниться перед ней за то, что моя дочь влепила в волосы ее дочери огромную розовую жвачку!
Хочется сквозь землю провалиться. Ну не думала я о маме, совершенно не думала. Когда Ксенька на всю столовую хвасталась, что дядя Саша пообещал ей новый айфон за отлично оконченную четверть, мое сознание сузилось до нас двоих: меня и Полуяновой. Я даже не сразу поняла, от чего меня больше коробит – от айфона или от фамильярности в отношении того, кого даже мне иногда хочется назвать по имени-отчеству. У меня было лишь одно желание – заткнуть Ксеньке рот. И я заткнула. А теперь, осознавая собственную ошибку, бормочу виновато:
– Извини, мам! Больше не повторится.
Мама сощуривает глаза и кивает:
– Не повторится.
Это звучит так уверенно и зловеще, что я невольно ежусь. Лучше бы она повысила голос, честное слово. Ни разу до этого она так не говорила, хотя я влипаю в неприятности с завидным постоянством. А на мой вопросительный взгляд мама отвечает:
– То, что ты почти три года была предоставлена самой себе, Ниса, моя ошибка. Я погрузилась в собственные проблемы и упустила твое воспитание. Казалось, что моя дочь достаточно взрослая, но ты раз за разом убеждаешь меня в обратном.
Это звучит как прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Но я уверена: что бы мама ни придумала, переживу, подстроюсь, и все будет как прежде.
– Просто кому-то требуется более жесткое воспитание, и ты, видимо, из таких, – продолжает мама. – Твоя классная сказала, что ты совсем отбилась от рук и она перестала с тобой справляться. Пока с нами был отец, ты держалась, а сейчас не только скатилась в учебе, но и ведешь себя так, что тебя со дня на день поставят на учет в полиции.
Обещаю, сама не уверенная в собственных словах:
– Я исправлюсь.
Но мама уже успела что-то решить, пока я была на тренировке. Представления не имею, на какие жуткие мысли ее навел разговор с нашей классной и матерью Полуяновой. Она уверенно кивает:
– Исправишься, Ниса. Теперь исправишься. Потому что с завтрашнего дня будешь учиться в одиннадцатом «А».
 
2. Проблема
 
26 сентября, четверг
READY FOR WAR – Neoni, UNSECRET
Решительностью я пошла в маму. Иначе как объяснить, что ни обещаниями, ни заверениями, ни даже слезливыми уговорами переубедить ее не удалось? Я надеялась, что утром она забудет свои угрозы и поймет, что придуманное ею наказание несправедливо и несоразмерно, но не тут-то было. Она даже с работы отпросилась, чтобы оформить у директора необходимые документы, и теперь я стою в напряженном ожидании под дверью его кабинета. Ощущаю себя растерянной и беспомощной.
– Как я смогу учиться в окружении врагов, мам? – спрашиваю я, когда родительница выходит в коридор, и, судя по суровому выражению ее лица, ничего уже не исправить. – Ты меня буквально под танки бросаешь! Полуянова и ее дружки меня живьем сожрут! Я же там ни дня не выдержу, ты об этом подумала?
– А ты обо мне много думала вчера? – хмыкает мама. – Это для твоего будущего, Ниса.
Не понимает она, что нет у меня теперь никакого будущего. О том, чтобы учиться с ашками, нет и речи: я сбегу, едва мама отправится на работу. Но что буду делать потом?
  
Поглощенная этими мыслями, не сразу замечаю подошедшую к нам женщину. Она мне знакома – это Валерьянка (кажется, ее зовут Валерия Дмитриевна), классный руководитель одиннадцатого «А». Блин-малин. С этой минуты она и мой классный руководитель, а значит, сбежать с уроков слишком быстро не выйдет.
– Здравствуйте, – с улыбкой приветствует она маму, и та отвечает такой же радостью. Кажется, на этом празднике жизни теперь не осталось места только одному человеку: мне. – Скоро начнется урок, будет лучше, если я сама представлю Анису классу.