Опоздавшие на электричку (СИ)
Женщина перестала мотать нитки и подозрительно уставилась на него.
— Откуда вы знаете, про этот фильм? Сейчас снимается 4 и заключительная 5 серия, а на экраны он выйдет только осенью этого года. Что, Савельев расстрепал уже?
— Да… просто слышали ещё от других рабочих пока шли к вам.— Глеб понял, что немного оплошал. Женщина вернулась к своему занятию.
— У нас днём “знатоков” снимают, а вечером тот фильм в соседнем павильоне, им нужна вечерняя послевоенная Москва, чтобы в кадре была. Конкин и Высоцкий конечно вместе здорово смотрятся в кадре.— С какой-то горделивой ноткой произнесла она. — Ладно, хорош балачок. Они вышли через соседнюю дверь в огромный зал, где бо́льшую часть пространства занимали длинные ряды вешалок, на тремпелях которых висела одежда всех видов и фасонов соответствующих моде разных лет. Сверху стояли таблички указывающие год и размеры одежды. Вокруг кипела жизнь: куча людей сновали туда-сюда, актёры в костюмах спешили на съёмочные площадки, костюмеры и гримёры помогали одеваться, одновременно давая инструкции о правильной носке вещей.
Валера и Глеб присвистнули от масштабности увиденного.
Женщина подвела их к костюмам, дала молоденькой девушке с большими очками на глазах в роговой оправе и с портным метром на шее какую-то бумагу. Та пробежав её глазами, коротко кивнула подскочила к мужчинам, ловко измерила их талию, рост, объём груди и окружность головы. Сделала карандашом пометки себе в листке, провела потом их по длинному ряду одежды, остановились возле таблички с надписью “1930—1940”.
—Измайлов —вам костюм серый, с подтяжками.
—Семицветов — вам чёрные брюки, коричневый пиджак с латками на локтях и фуражка. Обувь — ботинки с пряжками.
Они переоделись в полумраке за ширмой. Ткань пахла пылью и нафталином, но костюмы сидели удивительно хорошо. Глеб даже поймал себя на мысли, что выглядит как герой какого-нибудь чеховского рассказа, случайно попавшего в эпоху НЭПа.
— Вы похожи на настоящих, — одобрительно кивнула гримёрша. — Только усы чуть подправим. Измайлов, вы в массовке будете— чиновник среднего звена. Семицветов— инженер с завода. Понятно этого никто в фильме знать не будет, просто для информации. И не улыбайтесь слишком широко, не забывайте, что вы снимаетесь в кино.
Через полчаса их вывели на съёмочную площадку. Это была улица в декорации 1930-х годов: фонари с лампами накаливания, вывески “Гастроном”, “Почта и телеграф, “Бакалейная, “Овощи-фрукты”. По улице медленно катил старинный красный трамвай — настоящий, с шумом и скрипом рельсов.
Режиссёр — высокий мужчина в пиджаке и с сигаретой за ухом — стоял у монитора (точнее, у старинной кинокамеры “Конвас-автомат”), что-то объясняя оператору. Увидев новичков, он кивнул ассистенту:
— Пусть встанут в третий ряд, у ларька с газетами. Не двигаются, не смотрят в камеру. Только живут.
— Как это — “живут”? — шепнул Валера Глебу.
— Ну, как будто ты действительно здесь живёшь…в этом времени. Как будто у тебя есть дела, мысли, заботы… и ты просто проходишь мимо.— Прямо, как у нас с тобой в реальности.
Первый дубль начался. Камера заработала с характерным жужжанием. Актёры на переднем плане вели диалог — что-то про “следствие” и “донос”. А сзади, в толпе, стояли Глеб и Валера. Глеб смотрел вдаль, будто вспоминая, как в его детстве дед рассказывал о том, как 1937-м арестовали соседа. Валера теребил в кармане воображаемые ключи — привычка из будущего, где у всех были связки ключей от машины, квартиры, гаража.
— СТОП! — крикнул режиссёр. — Ты, в фуражке! Не ковыряй в носу!
Валера покраснел.
— Это… я просто… нос почесал!
— Почеши потом. А сейчас — живи и делай то что тебе скажут.
Второй дубль прошёл лучше. Третий — почти идеально. После четвёртого режиссёр махнул рукой:
— Всё, хватит. Массовка — свободна до обеда. Через час — перестановка декораций. Нужно поменять вывески на “1941 год”. Кто силён — к ящикам!
Их направили в цех реквизита. Там уже кипела работа: рабочие разбирали одни фасады, ставили другие, красили стены под “военное время”. Глеб и Валера получили задание — перенести ящики с реквизитом: старые газеты, портреты Сталина, патефоны, чугунные утюги, старинную мебель.
— Тяжело, — выдохнул Валера, ставя ящик на подмостки. — Но… как-то по-настоящему.
— Да, — согласился Глеб, вытирая пот со лба. — Здесь всё настоящее. Даже пыль — настоящая.
Обед в студийной столовой оказался сюрпризом. На первое — борщ с заправкой из свёклы и говядины, на второе — котлеты по-киевски (настоящие, с маслом внутри!), компот из сушёных яблок. Ели за общим столом с другими разнорабочими — кто-то из Подмосковья, кто-то из Минска, один парень вообще оказался студентом ВГИКа, подрабатывающим “для практики”.
— А вы откуда? — спросил он.
— Из Тулы, — ответил Глеб, не моргнув глазом.
—Тула… Далековато вас занесло.— студент кивнул, будто знал город лично. — Там ведь оружейный завод, верно? А здесь какими судьбами оказались?
— Да так, попутным ветром занесло. —Уклончиво ответил Глеб.
— Понятно. — Парень откусил котлету и задумчиво добавил: — Вы, между прочим, сегодня были крупным планом в кадре. Режиссёр оставил ваш дубль. Так что через пару месяцев, когда эта серия выйдет — вы будете в истории.
Валера чуть не поперхнулся компотом.
— В истории?
— Ну, в истории советского кино. Хоть и в массовке.
После обеда их снова позвали на площадку — теперь уже в роли “эвакуированных”: надо было нести чемоданы, изображать скорбь на лице (по команде), смотреть на небо с тревогой. Глебу даже дали ребёнка-актёра на руки — мальчика лет пяти, который играл его сына.
— Держи крепче, — шепнул мальчик. — А то меня в прошлый раз уронили.
— Не уроню, — пообещал Глеб и вдруг почувствовал щемящую боль в груди. Вспомнил о своих детях оставшихся в 2025 году.
К концу дня они были выжаты, как лимоны. Но в глазах — огонь. Они не просто жили. Они работали. В кинематографе. В самом сердце советской мечты.
Им выделили комнату в общежитие (просторное помещение на четверых, с железными кроватями и тумбочкой, в которой кто-то из прежних жильцов оставил книгу Островского “Как закалялась сталь”). Две соседние койки пока пустовали так что они были сами. Вечером вернувшись молча разделись, помылись и легли спать.
— Завтра опять съёмки? — спросил Валера, уже засыпая.
— Да. И послезавтра. И, возможно, всю неделю.— Ответил Глеб с закрытыми глазами.
— А если нас узнают?
— Кто?
— Ну… кто-нибудь из будущего. Архивариусы. Историки. Люди, которые будут смотреть этот фильм через сорок лет.
Глеб усмехнулся в темноте.
— Пусть смотрят. Только не догадаются, что мы — не актёры, а призраки из будущего, которым пришлось остаться в прошлом.
За окном на нижнем этаже общежития у кого-то из окна снова играла песня “Звёздное лето”. Но теперь она звучала не как ностальгия, а как саундтрек к их новой жизни.
Глава 11
Глава 11. Призраки прошлого.
Утро началось с привычного тарахтения будильника — этот механический монстр снова решил, что его миссия в жизни — мучить человечество.
Глеб, сонный и лохматый, хлопнул по нему так, что тот слегка подпрыгнул на месте.
— Вставай, Валера, кино не ждёт. — Глеб зевнул и пошлёпал в тапочках в общий туалет в коридоре общежития. Они съехали от бабы Нюры на днях, теперь им незачем было таскаться через весь город на работу, они жили теперь практически на работе.
Завтракать можно было в общественной столовой, а можно самим сделать себе чай с бутербродом и нормально себя чувствовать до самого обеда.
Они вышли из общежития, где в коридоре уже пахло табаком, щами и паяльником — сосед-электрик пытался починить свой радиоприёмник. На улице воздух был прохладный, с дымком от котельной и ароматом листвы: весна плавно переходившая в лето 1979 года чувствовалась даже в цвете неба — тускло-голубом, с белыми облаками.