Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
Мори вдруг захлестнула благодарность за ее доброту – редкое для него чувство. В то же время она держалась с ним пристойно, именно так – чертовски пристойно. И, позабыв о ноющем колене и о катастрофическом ущербе, причиненном его единственному костюму, он улыбнулся девушке своей привычной открытой, обезоруживающей улыбкой, так часто выручавшей его в трудные времена. Хотя у него был высокий лоб, правильные черты, чистая кожа и густые светло-каштановые вьющиеся волосы, он не отличался особой привлекательностью в общепринятом смысле слова; нижней челюсти не хватало решительности. Но улыбка восполняла все его недостатки, освещая лицо, предлагая дружбу, выражая обещание, заинтересованность, понимание и, если нужно, заботу, а самое главное – излучая искренность.
– Полагаю, вы понимаете, как я благодарен за вашу безмерную доброту? Раз вы практически спасли мне жизнь, смею ли я надеяться, что мы станем друзьями? Меня зовут Мори – Дэвид Мори.
– А я Мэри Дуглас.
Щеки ее слегка порозовели, но она осталась довольна таким искренним проявлением дружелюбия и крепко пожала протянутую руку.
– Ну что ж, – торопливо произнесла она, – если хотите затащить сюда мотоцикл, я заберу Черныша и запру буфет. Отец приедет с минуты на минуту.
И в самом деле, едва они вышли на дорогу, как из-за вершины холма показалась двуколка, запряженная пони. Отец Мэри, которому представили Мори с подробным описанием его несчастья, оказался щуплым, низкорослым человеком с бледным острым лицом, белыми руками и ногтями от въевшейся в них муки и плохими зубами, как у всех представителей его ремесла. Пучок волос, торчавший надо лбом, и маленькие, очень яркие карие глазки придавали ему несколько странный, птичий вид.
Он развернул повозку, умело прищелкивая языком, и, бросив искоса на Мори несколько долгих пронзительных взглядов, подвел итог рассказу дочери:
– Лично я толку в этих машинах не нахожу, как можно заметить. Держу Сэмми, нашего пони, для мелких поездок, а вагон с хлебом у меня развозит отличный клейдесдальский тяжеловоз. Но вы еще легко отделались. Мы вас благополучно доставим к восьмичасовому поезду в Ардфиллан. А пока поехали с нами, перекусите немного.
– Я никак не смею долее злоупотреблять вашей добротой.
– Не будьте смешным, – сказала Мэри. – Вы еще не видели остальных Дугласов. И Уолтера, моего жениха. Уверена, он будет рад знакомству. То есть, – вдруг ее осенило, – если ваши родные не будут о вас беспокоиться.
Мори улыбнулся и покачал головой:
– Не будут. Я один.
– И никого из близких? – поинтересовался Дуглас.
– Обоих родителей я потерял, когда был еще совсем маленьким.
– Но родственники-то остались?
– Никого, в ком бы я нуждался… или кто хотел бы меня видеть.
Заметив изумленное выражение на лице пекаря, Мори заулыбался еще шире и пустился в пространные объяснения:
– Я живу один с шестнадцати лет. Но мне все-таки удалось всеми правдами и неправдами отучиться в колледже… Время от времени даже везло получать стипендию.
– Боже мой, – задумчиво пробормотал маленький пекарь с искренним восхищением. – Весьма похвальное достижение.
Услышанное, вероятно, погрузило его в размышления, пока они тряслись по дороге; вскоре, однако, он встрепенулся и начал со всевозрастающим энтузиазмом рассказывать о местных достопримечательностях, многие из которых, уверял он, имели отношение к событиям 1314 года, предшествовавшим битве при Баннокберне [300].
– Отец – большой знаток шотландской истории, – призналась Мэри, как бы извиняясь. – Мало чего он не знает о Брюсе или Уоллесе [301], как, впрочем, и об остальных.
Приближаясь к Ардфиллану, Дуглас прибегнул к тормозному башмаку, чтобы пони было легче везти повозку вниз по склону, где раскинулся старый городок на берегу реки Ферт, сияющей в лучах заката сквозь дымку тумана. Они объехали открытую местность и попали в лабиринт тихих окраинных улочек. Вскоре повозка остановилась перед лавкой с поблекшей золоченой вывеской «Джеймс Дуглас, пекарь и кондитер», а ниже, буквами поменьше, было начертано: «Обслуживание свадеб», в третьей строке, совсем мелким шрифтом, шло: «Год основания – 1880». От заведения так и веяло старомодным духом, да и вряд ли оно процветало, так как на витрине был выставлен всего лишь многоярусный муляж свадебного торта между двух стеклянных ваз с сахарным печеньем.
Тем временем пекарь убрал кнут и прокричал:
– Уилли!
Из лавки выскочил смышленый паренек в непомерно длинном фартуке – от подбородка до земли.
– Скажи тетушке, что мы вернулись, сынок. Потом беги обратно и помоги мне с Сэмми.
Действуя очень умело, Дуглас распряг пони и провел его через узкий загончик на конюшенный двор, вымощенный булыжником.
– Ну вот и все, – весело объявил пекарь. – Проводи своего инвалида наверх, Мэри. Я поднимусь к вам через минуту.
Они взобрались по невысоким каменным ступеням снаружи дома, что вели в жилое помещение над лавкой. Узкий коридор открывался в парадную гостиную, отделанную потертым бордовым плюшем, на окнах висели портьеры с кистями из того же материала. В центре комнаты уже был накрыт к ужину массивный стол красного дерева, уютно мерцал огонь за каминной решеткой, перед которой распростерлась черная спутанная овечья шкура. И на ней немедленно расположился кот, выпущенный из рук Мэри. Она сняла жакет и выглядела очень по-домашнему в своей аккуратной белой блузе.
– Присядьте, пусть нога отдохнет. Я спущусь ненадолго вниз похлопотать. По субботам мы закрываемся в шесть, – сказала она и добавила с горделивой ноткой: – Отец не занимается вечерней торговлей накануне воскресенья.
Когда она ушла, Мори опустился на стул, ощущая острую неловкость в этой странной чужой комнате, окутанной полумраком. С тихим стуком упал уголек в камине. Из темного угла доносилось размеренное тиканье напольных часов, невидимых, если бы не отблески огня на старом медном циферблате. Чашки на столе, разрисованные голубыми ивами, тоже отражали огонь. Почему он вообще оказался здесь, а не корпит сейчас над учебниками по медицине в своей тесной мансарде? Ведь он поехал на прогулку, чтобы проветриться, – единственное послабление, которое он себе позволял, – прежде чем засесть на все выходные за книги. До выпускного экзамена осталось каких-то пять недель – это просто безумие, что он теряет здесь время таким бесполезным образом. И все же эти люди такие гостеприимные, а еда на столе выглядела чертовски аппетитно… При его скудных средствах он уже несколько недель не ел как следует.
Внезапно открылась дверь, и вернулась Мэри с чайным подносом в руках. Ее сопровождали дородная женщина, по виду страдающая водянкой, и высокий худой мужчина, лет двадцати шести – двадцати семи, очень благообразный, в темно-синем костюме и рубашке с высоким крахмальным воротничком.
– Вот теперь мы в полном сборе, – рассмеялась Мэри. – Тетушка Минни и, – она слегка покраснела, – мой жених, мистер Уолтер Стоддарт.
Пока она говорила, пришли ее отец с мальчиком Уилли, и, после того как пекарь пробормотал скороговоркой молитву, все уселись за стол.
– Мне тут рассказали, – с вежливой улыбкой обратился к Мори Стоддарт, в то время как Мэри разливала чай, а тетушка Минни с большим почтением обслужила Уолтера первым, положив ему холодной ветчины, – что с вами приключился довольно неприятный инцидент. Я сам в детстве пережил нечто подобное на дороге в Лусс. Когда же это было, позвольте? Ах да, в девятьсот девятом, тогда выдалось невероятно жаркое лето. Мне только-только исполнилось тринадцать, я быстро прибавлял в росте. В ту эпоху у меня был, естественно, педальный велосипед. Лопнула шина. К счастью, я отделался легкой ссадиной на левом локте, хотя вполне могла произойти трагедия. Передай мне еще сахару, Мэри, будь любезна. Ты же, кажется, знаешь, что я предпочитаю три кусочка.
– Ой, прости, Уолтер, дорогой.