Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Ты не спишь, Николас?
– Нет, папа, – ответил мальчик, не открывая глаз.
– Ну что ж, – помолчав, произнес консул. – Мы опять начинаем сначала. Город вроде неплохой. Надеюсь, он тебе понравится.
– По крайней мере, здесь нет сада.
– Нет, – тяжело повторил консул, словно это было избавлением для них обоих. – Сада нет.
Воцарилось молчание. Неужели сын никогда к нему не вернется? Сможет ли он забыть эти ужасные недели, когда Николас не желал даже смотреть на него и лежал, отвернувшись, а все его попытки сближения встречал, тихо (и, разумеется, ненамеренно) бормоча: «Я тебя ненавижу»?
Даже когда первое потрясение от прискорбной смерти Хосе прошло, Николас продолжал молчать и сторониться его, проводя бо́льшую часть времени со стариком Педро или у Деккеров. Потом, к тайному ужасу Брэнда, он стал говорить о своей матери и задавать неприятные вопросы, попросил ее фотографию, чтобы поставить у себя в комнате, захотел узнать ее адрес, а затем спросил, когда он сможет снова ее увидеть, заставляя консула страдать и смущая его покой все более настойчивыми просьбами.
Словно от внутреннего толчка, ставшего результатом долгих раздумий, Николас приподнялся, опершись локтем на подушку, и спросил:
– Папа, где я буду учиться в этом городе?
– Дорогой мой, – мягко ответил Брэнд, – я буду учить тебя, как раньше.
– Нет, папа. Я хочу в школу.
Брэнд невольно вздрогнул.
– Николас…
– В школу, папа… Там я познакомлюсь с другими мальчиками, буду играть с ними во всякие игры… И может быть, мы даже подружимся.
– Хорошо… – не сразу ответил консул. – Мы это еще обсудим.
Николас помолчал, потом, словно пересиливая себя, посмотрел на консула и глубоко вдохнул:
– Еще кое-что, папа. Я… Я получил письмо от мамы.
– Что?!
Вырвавшийся у Брэнда возглас заставил Николаса побледнеть, но, слегка запнувшись, он продолжал говорить:
– Ты же знаешь, что я написал ей? И еще… – Собрав все свое мужество, он выпалил: – Я хочу ее видеть… Как можно скорее, папа… – От неожиданности Брэнд, не в силах вымолвить ни слова, уставился на сына, а Николас, не давая ему опомниться, продолжил: – Ведь она же моя мама! Я имею право быть с ней. И она имеет право быть со мной. Из этого порта в Америку ходят корабли – большие корабли, – мы проплыли мимо одного из них сегодня. А я уже достаточно большой, чтобы ездить самому…
В груди консула, подобно змее, разворачивающейся, чтобы ужалить, начал набухать старый гнев, но быстро заглох в этой новой жалкой беззащитности. Облизнув пересохшие губы, он наконец смог вымолвить:
– Ты хочешь сказать, что она… – Он заколебался, почти сдаваясь. – Что она… пригласила тебя к себе?
– Да, папа.
– И… на сколько времени? – Ему приходилось подбирать слова.
В брошенном из-под ресниц взгляде мальчика смешались грусть, триумф и несгибаемое упорство.
– Это зависит от тебя, папа, – спокойно и неожиданно тактично ответил он, – и от меня тоже, я полагаю. Но я обязательно должен увидеться с мамой, провести с ней некоторое время. Так будет правильно… для нас всех.
В приступе отчаяния Брэнд прижал к глазам дрожащие пальцы, словно отгоняя жуткое видение. Он и в самом деле подозревал о существовании переписки Николаса с матерью и втайне даже предчувствовал опасность их воссоединения. Тем не менее внезапное подтверждение этого факта выбило его из колеи. Тупо, в каком-то оцепенении он спрашивал себя, как это могло случиться, как тот не удостоенный должного внимания момент, когда он нанял для работы в саду простого испанского парня, привел к такому невероятному результату. Мэриан… его жена… воскресшая из мертвого и погребенного прошлого… разделить с ним… а может, даже украсть привязанность его сына…
Этого не может, не должно быть! Нет, нет, он не допустит! Но в этой подспудной борьбе, где на кон поставлена единственная оставшаяся ему радость, он не мог чистосердечно предсказать свою победу.
– Ты мне позволишь, правда, папа? – спросил Николас все тем же вкрадчивым, но с новым оттенком строгости тоном. – Ты обещаешь все устроить?
  
Не поднимая головы, стараясь сохранить твердость, консул пробормотал что-то неясное, могущее сойти как за отказ, так и за согласие.
И снова долгое молчание. Потом, выпрямившись и отогнав от себя видения, навеянные глубоким раздумьем, консул любовно положил влажную ладонь на руку сына.
– Николас, – произнес он с вернувшейся к нему высокопарностью, – между нами многое произошло за последние несколько месяцев. И все же, видит Бог, моя совесть чиста, а если в чем-то и есть моя вина, прошу меня простить. Только не позволяй простому несчастному случаю… или невольной ошибке… разрушить наши взаимные чувства. У нас по-прежнему есть будущее. Если мы захотим, то, я уверен, однажды нам удастся вернуть… ту близость в мыслях и чувствах… которую я ценю больше всего на свете…
За этим печальным монологом снова последовало продолжительное молчание, а в темноте незавешенного окна тем временем вспыхивало и гасло полярное сияние – полет душ сквозь непроницаемые небеса. Тяжело вздохнув, консул нерешительно поднялся и покорно направился к двери, но вдруг остановился и – без особой, впрочем, надежды – обернулся.
– Ты бы не хотел… – тихо начал он, искоса тревожно глядя на сына. – Ты не будешь возражать, если я тебе почитаю?
Мальчик отвел глаза. Он хотел отказаться – резкие слова уже готовы были сорваться с его языка. Но что-то его остановило. Отвернувшись, он пробормотал:
– Хорошо. Если ты хочешь…
Довольная улыбка, жалкая и почти глупая, растеклась по потерянному, осунувшемуся лицу консула. Неуклюже, с излишней поспешностью он бросился в другую комнату, порылся в чемодане и вернулся со знакомым томом в красном кожаном переплете. Прочистив горло, он сказал:
– Давай возьмем главу, в которой говорится о крупных птицах Америки – это очень интересно… и поучительно. Как же давно мы не проводили время вместе за этим маленьким удовольствием!
Усевшись на кровать, он поправил очки и приглушенным голосом начал читать:
– «Индейка, большая домашняя птица, оперение которой своим великолепием может соперничать с павлином, вначале обитала на Американском континенте, но впоследствии была перевезена во много других стран. Эта птица по природе своей очень своеобразна – напористая и самостоятельная, – но из-за непомерного тщеславия часто бывает повержена в схватке…» – Он оборвал чтение на полуслове.
Николас, лежа на боку и жадным взором глядя на фотографию женщины на прикроватной тумбочке – эта странная, но миловидная женщина, его мать, которая скоро обнимет руками его голову и прижмет к груди, – не обращал на него никакого внимания. Он не слушал… Он совсем его не слушал.
  
Древо Иуды [279]
 
 
   
Часть первая
   
Глава I
 
Осеннее утро выдалось столь сияющим, что Мори, благоразумно сверившись с термометром за окном, решил позавтракать на балконе спальни. Выспался он хорошо: шесть часов – для человека, еще недавно страдавшего бессонницей, – обнадеживающий показатель. Солнце приятно припекало сквозь шелковый халат от «Гридера» [280], и завтрак был, как обычно, виртуозно приготовлен Артуро. Мори налил себе кофе «Тосканини» – все еще горячий в серебряном термосе, намазал свежий круассан горным медом и с наслаждением первооткрывателя окинул блуждающим взглядом просторы во всем их величии. Боже, какая красота! С одной стороны в голубое небо поднималась гора Ризенберг, с нерукотворной симметрией возвышаясь над зелеными-зелеными лугами, что слегка поперчены красными крышами старинных сельских домишек; с другой – мягкие склоны Эшенбрюк, фруктовые сады: груши, абрикосы и вишни; прямо, на юге, – далекие хребты снежных Альп; а в низовьях, ну да, ниже принадлежавшего ему плато, раскинулось Шванзее – Лебединое озеро, обитель переменчивого духа, внезапных настроений, необузданных и чудесных, но сейчас оно тихо поблескивало, укрытое тончайшими клочками тумана, сквозь которые беззвучно скользила белая лодка, словно… хм… словно лебедь, определил он в поэтическом порыве.