Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
От этих мыслей его отвлекли голоса, он повернулся и заглянул за ограду. По аллее в сторону виллы шли двое. Старые, в черной одежде и запыленных сапогах, они ковыляли медленно, будто пара ободранных ворон. Тот, что повыше, с линялым черным зонтиком, был одет в черную сутану, и Николас вскрикнул от удивления, сообразив, что это священник. Теперь он разглядел, что вторым стариком был Педро. Не раздумывая, он бросился бежать, обогнул сад, стараясь быть незамеченным, и продрался сквозь кусты как раз вовремя, чтобы встретить гостей на подъездной дорожке.
– Педро, – сказал он, переводя дух, – как ваши дела? Как Хосе? Что вы здесь делаете?
Старик печально махнул рукой:
– Мы идем к твоему почтенному отцу.
– Зачем, Педро? Скажите же мне, где Хосе?
Священник шел медленно, слегка прихрамывая, и опирался на старый зонтик. Бросив взгляд в его сторону, Педро поспешил ответить:
– Мне не следует разговаривать с тобой, Нико. Это может только ухудшить наше положение. Дела плохи. Но я молюсь Богу, чтобы стало лучше. – Снова взглянув вперед, он торопливо прошептал: – Держи, малыш. Не говори ничего!
Он сунул в горячую ладошку клочок бумаги и в следующую минуту уже был рядом со своим спутником, приближаясь к двери.
Николас метнулся в кусты. Прячась, с бьющимся сердцем, он развернул записку.
Дорогой Нико!
Надеюсь, ты получил это. Меня заперли в казармах. Представляешь? Не могу сказать, что я в восторге от этого места. Приходится из кожи вон лезть, чтобы дали потренироваться. Но ничего! Скоро я выйду отсюда, и мы вместе посмеемся над теми, кто так жестоко ошибся. Если сможешь, полей, пожалуйста, новые посадки. И держись подальше от Гарсиа. Не унывай, амиго! Мы с тобой еще порыбачим. Записку лучше уничтожить.
Твой друг,
Николас трижды перечитал письмо. Слезы навернулись у него на глаза, он положил записку в рот, тщательно перетер ее зубами и с усилием мужественно проглотил. Потом, пытаясь сквозь кусты разглядеть, можно ли выйти незамеченным, он с горечью увидел, что Педро и священник не допущены в дом. Гарсиа счел уместным оставить их стоять у двери, а теперь и консул с мрачной миной вышел на крыльцо говорить с ними.
Преодолев страх, Николас опустился на четвереньки и, не обращая внимания на раздираемые в кровь коленки, подполз поближе, чтобы слышать их разговор.
– Сожалеем, что побеспокоили вас, сеньор, – сказал Педро с таким смирением, что Николас чуть не заплакал. – Мы знаем, что вы заняты делами первостепенной важности…
– Я действительно очень занят, – отрезал консул.
– Об этом я и говорю, сеньор. Тем не менее мы решились потревожить вас по очень важному для нас делу. Сам я бедный и невежественный человек, один я бы не решился прийти. Но отец Лимаза был так добр, что пообещал, что вы со мной поговорите.
– Прошу вас, покороче.
Николас не мог этого вынести. Раздвинув кусты, он увидел возвышавшегося над ним отца, будто прибавившего в росте, и Педро с бледными увядшими щеками, нервно сжимающего руки в умоляющем жесте.
– Речь идет о Хосе, моем внуке. Вам известно, что он попал в беду.
Консул нетерпеливо переступил с ноги на ногу, нервно вздернув мясистый подбородок:
– Разумеется, мне это известно. Но от меня ничего не зависит. Почему бы вам не обратиться в полицию?
– Полиция не слушает бедняков, сеньор. Вот если бы вы с высоты вашего положения замолвили словечко…
– Я не имею ни возможности, ни желания вмешиваться в ход правосудия. Ваш внук должен понести наказание за совершенный им поступок.
– Сеньор… его поступок… – пролепетал Педро, – этого-то мы и не можем понять…
– Хосе – хороший парень, сеньор, – наконец-то заговорил отец Лимаза спокойным, умиротворяющим тоном. – Могу вас в этом заверить, ведь я знаю его с рождения.
Взволнованный этими словами, Николас, вытянув шею, смог увидеть часть склонившейся в поклоне фигуры заступника Хосе. Сердце его упало. Старый священник в порыжевшей сутане с пятнами от еды спереди, с нелепым зонтиком, в растрескавшихся грубых сапогах с засохшими на них комьями грязи имел вид очень неубедительного адвоката. Его простое лицо, желтое и морщинистое, портил багровый нарост в углу губ, из-за чего он говорил половиной рта, что делало его речь довольно неразборчивой.
– Я крестил его, сеньор… Дал ему первое причастие… Руководил конфирмацией…
Эти избитые слова, произнесенные таким чучелом, повергли консула в ярость.
– Крайне трогательно! – саркастически фыркнул он. – Вы отлично подготовили его к преступной жизни.
– Все мы грешны, – произнес священник, ничуть не обидевшись и не сводя мягкого взгляда с лица консула. – Но я и в мыслях не могу допустить, что Хосе – вор.
– Значит, мои драгоценности растаяли в воздухе?
– Ничего невозможного в этом нет. И более странные вещи случались под небесами.
– Как же небеса допустили, что запонки оказались в его кармане?
– Да, сеньор, это прискорбный факт. Но Хосе уверяет, что не клал их туда.
Харрингтон Брэнд презрительно усмехнулся:
– Ему трудно будет убедить в этом судью.
– Несомненно, сеньор. Но не мы его судьи. – Он помолчал, словно бесхитростно предлагал располагать им и его скромным опытом. – Я не верю, что Хосе виновен. Но даже если это так… Если он совершил этот ужасный, глупый проступок, разве не будет высшим милосердием простить его?
– Вы меня за дурака держите? – жестко ответил Брэнд, проникаясь мстительным чувством к этому старому идиоту. – Он украл у меня чрезвычайно ценные вещи. Некоторые из них – перстень с сапфиром… часы, полученные мной от посла Швеции, да только эти два предмета – уже невосполнимая утрата. И я должен, ни слова не говоря, позволить себя ограбить?
– Несомненно, сеньор, утрата ваша может быть велика. Но не выше ли цена человеческой души? Говорю вам, я знаю Хосе! Если его отправят в тюрьму – его, так любящего свободу и простор, – даже не знаю, к чему это может привести… в его состоянии…
– Меня это не касается.
– А есть еще и другие слабые и беззащитные существа, – не испугавшись, мягко настаивал священник, как будто уговаривал упрямого ребенка, – о которых тоже надо подумать, они, в чьей невиновности никто не сомневается, будут ввергнуты в печаль и нужду, если вы не смягчитесь. Вы ведь знаете, что на содержании Хосе находятся его сестры и мой друг Педро…
– Ну так вашему другу Педро придется теперь работать самому, – грубо оборвал его консул. – Если целью его прихода было и дальше оставаться бездельником, то, скажу я вам, она не оправдалась.
Последовало молчание. Педро, залившись краской и склонив голову, пробормотал своему попутчику:
– Все бесполезно. Пойдем отсюда.
Отец Лимаза нахмурился. Собрав остаток душевных сил, он выпрямился.
– В последний раз прошу вас, сеньор, проявить великодушие. Не скупитесь на милосердие к нам так же, как вы ожидаете его свыше. Гордость обманчива. Разве не все мы во власти Господа? Во имя Всевышнего, снимите ваше обвинение с Хосе. Если вы этого не сделаете, боюсь, оно приведет к несчастью.
– Я отказываюсь, – резко ответил консул.
Наступила мертвая тишина, прерванная глубоким вздохом старого священника. Николас, скрытый кустарником, не в силах больше был это видеть. Прижав к глазам стиснутые кулаки, он осел на сырую землю, борясь с рыданиями. Ослепнув и почти лишившись чувств, как птица в силке, он услышал, как громко захлопнулась дверь за вернувшимся в дом отцом. Затем медленно, тяжело, словно отмеривая печаль и неутолимую боль, раздался хруст шагов по гравию, и два старика отправились восвояси.
Глава 18
Через три дня профессор Галеви отбыл в Париж. Исполненный благодарности консул пожелал хоть отчасти избавить друга от дорожных неудобств и настоял, чтобы Гарсиа довез его до Барселоны. Прощаясь в холле под доносящийся снаружи рокот мотора, Брэнд в порыве чувств тискал психологу руку.