Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Я сделал это!
– Ты хочешь сказать, что подтвердил диагноз Алекса?
– Нет! Я страшно поссорился со Снодди!
Камерон насупил брови.
– Вот как это получилось, – поспешно сказал Хислоп и пустился в подробное описание произошедшего.
По мере того как Хислоп продолжал говорить, выражение лица Камерона становилось все более мягким. Не отрывая взгляда от своего ассистента, он время от времени кивал, а раз или два быстро задал вопрос. Наконец он сказал с чувством:
– Молодец, парень! Действительно молодец. По-моему, это блестящий диагноз.
– О какой такой щитовидной железе тут идет речь? – спросил Гиллеспи.
– Это просто железа, Дэн, которая расположена под твоим адамовым яблоком, – улыбнулся Камерон. – Пока она функционирует нормально, ты и не ведаешь о ее существовании. Но когда она перестает работать… – И он выразительно щелкнул пальцами.
Последовала пауза.
– Но, значит, у вас нет лекарства? – спросил Гиллеспи.
– У нас есть лекарство, – ответил Камерон. – Экстракт из этой железы, принимать внутрь, через рот. Это и будет лекарство для Алекса!
– Но как же Снодди? – усомнился Гиллеспи.
– Мой парень стоит тысячи таких Снодди, – строго сказал Камерон. – Позволь тебе напомнить, что и мне не нравится этот джентльмен. Я не вмешиваюсь, заметь. Ни в коем разе! Я даже на порог не ступлю в доме Динса. Но сейчас я собираюсь передать Хислопу это дело. И клянусь Богом, я прослежу, чтобы у него это хорошо получилось! – Он сбросил с себя плед. – Джанет! – крикнул он. – Джанет! Позови сюда Энни Динс. Пусть приедет как можно скорее! Пошли за ней двуколку.
Так и вышло, что Снодди отказался от этого случая, и Хислоп взял его на себя. Камерон, который ненавидел скандалы, предпочел бы держать ситуацию в тайне, но Снодди раззвонил на весь мир о полученном оскорблении. Энни Динс указала ему на дверь лишь за то, что он выполнил свой священный долг. Этот выскочка Хислоп был не лучше шарлатана. Он прикончит бедного Динса раньше, чем тот умрет собственной смертью. Эти фокусы Хислопа разве что самую малость не дотягивают до убийства.
Эта история стала предметом бурных городских сплетен. И многие считали, что со Снодди плохо обошлись. Действительно, по мере того как шло время, рос и настрой против молодого доктора Хислопа, то бишь скрытая ядовитая неприязнь. Он ничего не сообщал о лечении своего пациента, и это порождало слухи, что ему есть что скрывать.
Он чувствовал враждебность маленькой общины, но продолжал высоко держать голову и хранить мрачное молчание.
Даже с Камероном он молчал, не обращая внимания на вопросительные взгляды, которые тот время от времени бросал на него. Он один взял на себя всю ответственность.
А потом в ясный ноябрьский день он спросил Камерона, не может ли отлучиться на какой-то час.
Камерон кивнул:
– С какой целью?
– Хочу прогуляться по городу с одним своим другом, – ответил Хислоп и ушел, не сказав больше ни слова.
В тот же день, когда Камерон возился в саду, калитка распахнулась и на дорожке показались двое мужчин. Он выпрямился и смотрел, как они приближаются.
– Ну, – как ни в чем не бывало сказал Хислоп, – вот и ваш садовник вернулся.
Это был Алекс, прежний Алекс, худощавый и крепкий, со знакомой застенчивой улыбкой.
– Как поживаешь, парень? – спросил Камерон.
– Я в порядке, – смущенно сказал Алекс. – Только вот рука…
– Понимаете, Алексу пожали руку человек пятьсот, – невозмутимо пояснил Хислоп. – Пока мы шли по городу.
Затем к стоящим присоединился Джейми – от природы замкнутый и серьезный, тут он не мог сдержать неуемного ликования.
– Пятьсот! – воскликнул он, обратив к Камерону свое лицо, на котором были написаны волнение и восторг. – Да по-моему, больше пяти тысяч. Какой день! Я следовал за ними прямо от железной дороги по Хай-стрит, мимо перекрестка, вниз по Черч-стрит. Надо было видеть эту толпу – эти лица. На углу Колледж-стрит они наткнулись на Снодди. О, земля моих отцов! – завопил Джейми. – Вам стоило бы посмотреть, какой у него был вид! О, мой Создатель, Снодди чуть не упал замертво! – И Джейми загоготал.
  
– Иди, Джейми, – сказал Камерон, еле сдерживаясь, чтобы тоже не засмеяться. – Иди и скажи Джанет напоить Алекса чаем.
Когда они ушли, Камерон взял молодого доктора под руку.
Вот оно, подумал Хислоп. Это был момент – великий момент, когда Камерон должен был сказать ему похвальное слово.
Однако, пока они шли к дому, единственным, что сказал Камерон, было:
– Слава тебе господи, следующим летом у меня будет герань.
Но его голос прозвучал на редкость дружелюбно.
  
Delirium cordis [268]
 
В этом рассказе нет ничего радостного! На самом деле это вовсе и не рассказ, а правда, мрачная, беспощадная правда, начинающаяся с приступов delirium trements [269] и заканчивающаяся… Ну, сами увидите, чем все закончится.
Речь идет о человеке, которого любил доктор Финлей Хислоп, о человеке по имени Мьюир – о Дэвиде Мьюире, магистре искусств Сент-Эндрюсского университета – ученом, поэте, пьянице, неудачнике, глупце…
– Джинни Ли опять прислала за доктором.
– Для кого?
– Для Драного Дэви, доктор.
– И кто, позвольте узнать, такой Драный Дэви?
– Он… он просто Драный Дэви, доктор.
– И что же случилось с Драным Дэви?
– Он опять надрался, доктор!
Хислоп задумчиво посмотрел на маленького чумазого оборвыша, который принес это сообщение из трущоб на пристани, где Джинни Ли сдавала жилье ливенфордской голытьбе, затем сухо сказал:
– Если он просто пьян, ему не нужен врач.
– Но он не просто пьян, – последовал искушенный ответ. – Пьяный в стельку или мертвецки пьяный – для Дэви в этом нет ничего необычного. Но теперь у него белая горячка.
Итак, Хислоп из одного лишь глупого чувства милосердия потащился к жилищу Джинни Ли, дому, который был позорищем среди печально известного скопища позорных трущоб на пристани. Он постучал в дверь, которая уже вся пошла пузырями, и через какое-то время ему открыла молодая девица в шали, по виду уличная проститутка.
– Джинни Ли пришлось уйти, – объявила она, пристально глянув на доктора своими ясными смелыми глазами. – Она сказала, что не берет ответственности за ваш гонорар. Она велела передать вам, что Дэви Мьюир сам заплатит вам, когда ему станет лучше. Она сказала…
– Не важно, что она сказала, – оборвал ее Хислоп. – Где тут ваш Дэви, и не стойте на дороге.
– Ладно-ладно. Не надо так нервничать. Вон его комната – там, наверху!
Это была маленькая комната в задней части дома, такая темная, что доктору пришлось постоять неподвижно, пока его глаза не привыкли к полумраку. И только затем он разглядел лежащего на кровати Дэви Мьюира.
Дэви одет и обут – небритый, пиджак заляпан грязью, воротник разорван, глаза с ужасом уставились в бесконечность. Все вокруг свидетельствовало о бедности, убожестве, нищете: голый стол, старый сундук, несколько пустых бутылок и десятки потрепанных книг.
– Ну и грязища, – невольно пробормотал Хислоп.
Это разбудило Дэви. Он резко сел на кровати и завопил что-то нечленораздельное. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись и стали похожи на веревки. У него был такой ужасный вид, будто его душу терзали в забытых глубинах ада. Он бредил.
Нет никакого смысла воспроизводить риторику больного воображения, доведенного алкоголем до безумия. Но, когда припадок прошел и Дэви снова упал на кровать, он вдруг четко произнес:
 
 
Scilicet occidimus, nec spes est ulla salutis,
 
Dumque loquor, vultus obruit unda meos [270].
 
 
То, как вдруг прозвучали эти строки по контрасту с потоком безумных словес, оказало свое воздействие на Хислопа – после инъекции морфия в руку больного его инстинктивное желание поскорее убраться из этой зловонной комнаты прошло. Он остался на целый час, наблюдая за состоянием Дэви Мьюира, пока тот не провалился в беспокойный сон. Финлей пытался за этим грязным бородатым лицом увидеть облик иного Дэви, вернуть его в дни молодости. Да Мьюир и не выглядел старым – на вид ему было не больше тридцати пяти. Его волосы были все еще густыми и темными, лоб – гладким, черты лица не расплылись, но на нем лежала печать пережитого.