Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Он покачал головой и вздохнул – долговязый, худой, сутулый, с плохими зубами, песочной прядью волос поверх лысины и с длинным красным носом.
– Видите ли, – пустился он в объяснения, отводя свои маленькие глазки, – моя мать такая хрупкая и довольно старая… Поверите ли, ей восемьдесят, и, следовательно, ей иногда нужно внимание врача, как же иначе, ведь я так ее люблю. Например, я вожу ее по клубам, что в некотором роде считаю своей обязанностью. И теперь, доктор, я хотел бы прояснить для себя, – его голос стал заискивающим, доверительным, – притом что моя мать – просто бедная старая женщина, да я и сам так болен, я хотел бы прояснить, зная, что вы здесь всего лишь ассистент, то есть не согласитесь ли вы осмотреть ее за половину обычной платы?
Хислоп уставился на тусклое лицо художника вывесок.
– Я подумаю, – ответил он, решив поставить данный вопрос перед Камероном этим же вечером.
– Да-да, – кивнул Тодд. – Подумайте, доктор, подумайте. Из добрых чувств к бедной старой женщине, сами понимаете.
Он обнажил в улыбке свои плохие зубы и откланялся.
В тот вечер за обедом Камерон сказал, повысив голос:
– Нет! Ни в коем случае! Если старуха приходит по своей воле, это совсем другое дело. Не бери с нее ни пенни. Консультация и столько лекарств, сколько ей нужно, – все бесплатно. Но если Дугал хочет, чтобы ты возился с ней, пока он торчит в этих своих чертовых клубах, тогда требуй с него двойную плату. Он самый низкий, самый жалкий скупердяй во всем Ливенфорде!
Тодды жили на Хай-стрит. Между «Компанией одежды Мунго» и парикмахерской Лэкки, где у Дугала в непосредственной близости было что-то вроде магазина – он это называл «недвижимостью» – на заднем дворе большой сарай под гофрированной крышей, заваленный стружками и материалом для строительных лесов. Возможно, скаредность Тодда была заразительна, потому что его жена Джесси славилась своей скупостью, а Джессика, их единственный ребенок, никогда ни с кем не делилась сладостями.
Нельзя сказать, что они были недостойными людьми, эти Тодды. Боже упаси, ни в коем разе! Это были уважающие себя, трудолюбивые, богобоязненные миряне! Шесть дней в неделю Дугала можно было видеть в грязном белом фартуке, с неизменной кистью и лестницей, тогда как на седьмой, в приличном черном одеянии, он благочинно сопровождал жену и дочь в церковь.
В этом же доме жила и старая миссис Тодд, тихая, робкая маленькая женщина с веселым лицом в морщинах. Как это скромное, доброе существо могло родить такого сына, как Дугал, для Ливенфорда оставалось загадкой. Всю жизнь она упорно трудилась и делала для Дугала все, что только было в ее силах. Но теперь, как отмечал Дугал, она состарилась, о чем и не подозревала бы, если бы он не напоминал ей об этом.
У нее была комнатка наверху. Ела она внизу, вместе со всеми, с их милостивого разрешения, за исключением тех случаев, когда у Тоддов были гости, но бо́льшую часть времени проводила в сломанном кресле в мансарде возле еле тлеющих углей. В редких случаях, когда погода была теплой, она осмеливалась на вылазку из дома.
Дугал не одобрял этих ее коротких прогулок.
– А теперь, мама, вспомни свой возраст. Тебе следовало бы думать о своем конце, а не шастать по городу.
Любезный совет. К старушке Дугал всегда относился только любезно. Правда, взгляд у него становился страдальческим, если за чаем она брала вторую булочку, и он мрачнел, глядя, как она наверху возится с углем в крошечном ведерке, из которого подкармливала огонь. Не потому, что она тратила на это силы, а – увы! – потому что пользовалась его углем.
Дело в том, что Дугал не мог дождаться, когда она наконец умрет. Несмотря на свою экономность, он не был богат – его посредственность исключала для него оба варианта, то бишь нищету и богатство, – но он жил надеждой. Он застраховал свою мать на кучу денег. Когда она умрет, деньги достанутся Дугалу. Единственная беда заключалась в том, что старушка упорно отказывалась умирать. Она продолжала кротко потреблять пищу, чай и уголь, как будто собиралась прожить до ста лет.
  
Примерно через шесть недель после того, как Дугал посетил доктора Хислопа, старая миссис Тодд сама побывала в приемной Арден-Хауса. Это было одно из ее удовольствий, которым она так наслаждалась и которое испытывала так редко, – прогулка по городу. Она купила какую-то нужную ей тесьму у Дженни Маккехни («Модные товары и дамские шляпы!») и вдобавок насладилась долгим разговором с Дженни. И вот теперь, усталая, но счастливая, она на обратном пути домой заглянула к Хислопу.
– Я так много слышала о вас, доктор, что просто обязана была прийти и повидаться с вами. Не могли бы вы дать мне микстуру от кашля? У меня по ночам в горле щекочет.
Она улыбнулась ему своими темными воробьиными глазами – веселое маленькое создание.
Она сразу понравилась молодому доктору.
– Конечно, у вас будет микстура от кашля. И к тому же сильнодействующая.
Он встал, помня замечание Камерона о расходах, и добавил:
– На самом деле вам и к аптекарю не понадобится идти. Я сам все приготовлю.
– Что-нибудь согревающее, для груди, доктор, – попросила она.
– Да-да! – охотно согласился он и выдал ей лучшее, что у него было, – отличную крепкую микстуру с хлородином. – А доза – это две чайные ложки на ночь, – объявил он, облизнув и приклеив этикетку.
– Что вы сказали, доктор? – переспросила она, а затем с комичной простотой добавила: – Знаете, я плохо слышу с тех пор, как разбила очки.
Он расхохотался, притом так заразительно, что старая миссис Тодд присоединилась к нему.
– А вы смешливый, доктор, – лукаво похвалила она его, когда он проводил ее до двери. – Прекрасно! Прекрасно! Мне нравится доктор, который ценит шутку.
На следующее утро, в субботу, Тодды сели завтракать. Дугал, его жена и Джессика молча принялись за овсянку. Старая миссис Тодд так и не появилась. Затем был налит чай, и из духовки для Дугала достали яйцо в чашке, очищенное от скорлупы. А затем, бросив недовольный взгляд на настенные часы, Джесси заметила мужу:
– Почему твоя мать не может встать вовремя к завтраку? Сколько еще можно терпеть одно и то же от этой старой перечницы? Хорошо устроилась, нечего сказать. Конечно, ей нравится, что я бегаю к ней с подносом.
– По-моему, она еще даже не встала с постели, – сказала Джессика, поддержав мать. – Старая лежебока!
Дугал направил в рот под обвисшими усами полную ложку с яйцом:
– Только тепло тратим на нее впустую.
– Давай, дорогуша! – окрысившись, крикнула Джесси дочери. – Беги наверх и вытряхни ее из постели.
Джессика вскочила со стула и поскакала наверх.
Воцарилась тишина – тишина наверху и внизу. Затем вдруг раздался вопль, за которым последовал дикий топот, и на кухне снова появилась Джессика.
– Ой, божечки! – всхлипнула она. – Бабушка умерла!
Дугал выплеснул полный рот чая обратно в блюдце; Джесси выпрямилась на стуле.
– Умерла, говоришь? – прошептала она.
– Да, – проскулила Джессика и со здравомыслием, не свойственным ее возрасту, добавила: – Именно это я и сказала. Она вытянулась, как палка.
Дугал отодвинул стул и кивнул жене:
– Пошли!
Они поспешили наверх, ввалились в мансарду и там вдруг застыли на месте. Старушка лежала на спине с открытым ртом. Ее веки слиплись, ноздри сжались.
– Мама! – воскликнул Дугал, поднимая ее руку.
Но рука выскользнула и неловко упала на кровать. Последовала многозначительная пауза, в течение которой Дугал и его жена смотрели на неподвижное тело на кровати. Затем Джесси благоговейно прошептала:
– Вот и все, Дугал! Да-да, теперь она со всем этим покончила.
Дугал посмотрел на жену, шмыгнул носом и заскулил:
– О боже, о боже! Моя бедная мама умерла.
– Она у своего Создателя, Дугал, – сказала Джесси. – Мы не должны подвергать сомнению Его волю.
И, взяв мужа под руку, она повела его вниз по лестнице. На кухне Дугал опустился на стул.