Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Когда жюри было приведено к присяге, секретарь суда зачитал обвинение против владельцев и руководства «Геральд»: статья, напечатанная в номере от 26 июля, была ложной, предвзятой и нанесла серьезный моральный ущерб названным в ней лицам.
Затем последовало распоряжение прочесть вслух указанную статью. Ровным, бесстрастным голосом секретарь суда медленно прочитал данную статью, и с возбудившейся галереи раздались реплики и смешки, которые были тут же погашены.
Мистер Александр Кохрейн встал. Первым делом он обратился к адвокату защиты, некоему мистеру Дж. М. Тейлору из Эдинбурга:
– Ваши клиенты подтверждают каждое слово статьи, о которой идет речь?
– Да, сэр, каждое слово – живая правда.
Это вызвало еще больше одобрительных возгласов с галереи.
Затем мистер Кохрейн стал приглашать на свидетельскую трибуну различных лиц, упомянутых в данной статье.
Первым был вызван мистер Джок Боскоп. Когда Джок оказался на трибуне, Алекс Кохрейн спросил его:
– Джок, правильно ли будет сказать, что ты по вечерам ездишь мимо монастыря из Уинберри в Таннохбрэ, к своим работодателям, возвращаясь тем же путем?
– Это правда, сэр, – факт!
– В тот вечер предполагаемого побега ты подобрал молодую леди, которая остановила тебя у ворот монастыря?
– Так и было, сэр. Я вижу ее здесь. Вон она сидит с джентльменами из «Геральд».
– Ты подобрал ее, Джок, и подвез до Таннохбрэ?
– Так и было, сэр. И она оказалась очень веселой компаньонкой, сэр. Мы болтали и смеялись всю дорогу до города.
– Она не выглядела чем-то подавленной?
– Ни в коей мере, мистер Кохрейн, сэр. Я бы поехал с ней и гораздо дальше, чем просто до Таннохбрэ.
Тихий смех с галереи.
– Значит, молодая леди не прошла ни фута по дороге в город?
– Ни одного фута, сэр.
Легкое оживление в суде.
– Джок, – продолжал мистер Кохрейн, – ты, случайно, не заметил, в каком состоянии монастырские ворота? Какие они – огромные стальные, с острыми стальными шипами поверху?
– Вы меня разыгрываете сэр. Эти монастырские ворота – они деревянные, с тремя поперечинами, и они никогда не закрываются. Да, они открыты, и именно так было в тот вечер, о котором вы спросили.
– Спасибо тебе, Джок. Еще один вопрос: девушка выглядела расстроенной, измученной, избитой?
Джок от души рассмеялся:
– Вы, конечно, шутите, сэр. Девушка была в приподнятом настроении, смеялась, болтала и пела всю дорогу домой. «Теперь я поразвлекаюсь, Джок, – говорила она, – и заработаю денег, как нечего делать».
– Она заплатила тебе что-нибудь за твою помощь?
– Конечно заплатила, сэр. Она достала из сумочки десять шиллингов. Я не хотел брать, потому что подумал, что было бы лучше еще как-нибудь покататься с ней вечерком.
– Джок, ты человек слова. Значит, тебе показалось, что она могла бы тебя развеселить?
– Именно, сэр.
– Значит, она не была избита, измучена, с порезанными и кровоточащими руками?
– Сэр! Теперь вы опять меня разыгрываете. На ней не было ни царапинки. Она была свежа, как маргаритка.
– Спасибо, Джок. Каждое слово, произнесенное тобой, похоже на абсолютную правду.
Адвокат обвиняемой стороны поднялся со своего места.
– Боскоп! – обратился он к Джоку, оставшемуся на трибуне. – Разве о вас не говорят как о пьянице, который за бутылку хорошего виски готов сделать или сказать что угодно?
– Покажите мне человека, который так говорит, и я заставлю его взять свои слова обратно.
На галерее воцарилась мертвая тишина, потом какой-то человек встал и закричал во всю глотку:
– Я знаю Джока Боскопа всю жизнь и ни разу не видел его пьяным и не слышал от него неправды!
– Достаточно, Боскоп, – сказал адвокат защиты.
Когда Джок удалился, поднялся мистер Кохрейн:
– Могу я попросить мисс Лейн выступить в качестве свидетеля?
Под громкие аплодисменты толпы она вышла на трибуну, и Кохрейн обратился к ней со следующими словами:
– Мисс Лейн, у нас есть отчет, который опровергает ваши письменные показания. Во-первых, монастырские ворота. Вы описываете их как высокую стальную конструкцию, плотно закрытую, со стальными шипами, которые царапали и рвали ваши руки. Признаете ли вы, что это описание есть полная и преднамеренная ложь?
  
– Я хотела, чтобы все выглядело как можно хуже.
– Значит, вы солгали! Не по этой ли причине вы, вместо того чтобы просто выйти через парадную дверь, спускались по веревке из окна?
– Да, то же самое.
– А когда вы приехали в отель «Рояль», вы смиренно попросили маленькую комнату или гордо требовали лучшие апартаменты в отеле – номер принцессы?
– Я потребовала номер принцессы.
– И попросили, чтобы вам прислали из хранилища всю вашу красивую одежду?
– Зачем мучить меня, сэр? Я оделась во все самое лучшее и отправилась навестить мистера Альберта Кадденса.
– Вы обольстили его?
– В этом не было необходимости. Увидев меня, он упал, как поверженный бык!
За этим последовал смех, который тут же был подавлен.
– Вы были в отличной форме, когда он повел вас посмотреть на красивую спортивную модель «ягуара», которую хотел подарить вам.
– Я люблю красивые машины.
– В тот же день, одобрив «ягуар» и имея в кармане чек от «Геральд» на пятьсот фунтов, вы с радостью отправились в город, обналичили чек в банке и на все эти деньги купили себе шляпу, прозрачные шелковые чулки, пару прекрасных желтых перчаток из оленьей кожи, большую коробку шоколадных конфет от Фуллера и пару лучших лакированных туфель. И после этой оргии роскошных трат на себя вы купили для мистера Кадденса, вашего престарелого любовника, очень дешевый галстук в «Вулворте»! Вернувшись домой, вы надежно заперли остаток денег от «Геральд» в своем чемодане – добрую сумму, более четырехсот фунтов.
– Да, я заперла их, и они мне еще очень пригодятся. Я вляпалась в такое дерьмо, что никогда из него не выберусь. Если бы только я могла вернуться в монастырь, снова обрести покой. Теперь я понимаю, что была там по-настоящему счастлива. Мы молились, но у нас было много игр и развлечений, и мы гуляли по окрестностям. И должна смиренно признаться, что молитвы мне начали нравиться. Они дали мне понять, что Господь Бог с нами и что мы – его дети.
Когда она не выдержала и заплакала, началось столпотворение: раздались не только крики оскорбления, но и сочувствия и жалости. Посреди всего этого гвалта со своего места в первом ряду зала поднялась женщина в аккуратном светло-сером платье, подошла к плачущей девушке, протянув руки, обняла ее и крепко прижала к себе:
– Конечно, ты можешь вернуться ко мне, мое бедное дитя, когда тебе будет позволено это сделать. Там нет ни карцеров, ни стальных ворот с решеткой и гвоздями поверху. Ты вернешься в большой и прекрасный сад, в маленькую часовню, где сможешь молиться когда захочешь, прежде всего, о прощении и забвении, которые со временем исцелят твои раны. Любовь победит все.
И в самом деле, когда настоятельница замолчала, мощный рев, выражавший самые разные чувства, взлетел до самого потолка. Тут были возгласы сочувствия и жалости, насмешливые вопли, обращенные главным образом к «Геральд», и крики приветствия человеку, который перед лицом всего города осмелился подать дело в суд и, вопреки общественному мнению и такому могущественному противнику, как местная газета, развеял тьму фанатизма и лжесвидетельства и восстановил свет справедливости.
В этот момент произошла заминка, и, воспользовавшись этим, Алекс Кохрейн снова встал и попросил тишины. Затем, при безмолвии этой огромной массы людей, он заговорил громко и четко:
– Милорд, умоляю вас! Прежде чем вы закроете это дело и вынесете свой приговор, позвольте мне обратить ваше внимание еще на одну ужасную, необоснованную клевету в «Геральд». Мой лучший друг, которого я знаю с детства, человек, который всю жизнь помогает больным, которого поощряет и почитает городской совет, упоминается в репортаже «Геральд» как «непотребный». Это слово – отвратительное и уничижительное по смыслу. Можно, к примеру, сказать «непотребная мерзость», «низкая, непотребная скотина», «непотребный негодяй, мошенник, вор» или даже «непотребный хам». Применить такое слово к молодому доктору, который с момента своего приезда служил этому городу истово, рьяно, со всей своей энергией и мастерством, который завоевал уважение тем, что отдал свой дом, дар города, для лечения и ухода за больными детьми-инвалидами! Называть его так после всего сделанного им – и есть непотребство. Могу ли я спросить, не было ли это оскорбление брошено моему дорогому другу за то, что он имел мужество встать на защиту пожилой католички, главы учреждения, где лечились и выздоравливали многие пациенты Финлея, тем самым противостоя нетерпимости и ненависти религиозного фанатизма?