Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

К их прибытию театр был уже почти полон, и, судя по давке в фойе, казалось, что он будет забит до отказа. У Бертрама, с его международными связями и репутацией космополита, в Нью-Йорке было много поклонников, что гарантировало ему если не клаку [204], поскольку галерка не раз честно возражала против его идей, то, по крайней мере, свою публику на премьере, состоящую из критиков и друзей-доброжелателей.
Со своего места в центре из первых рядов партера Кэтрин оглядела зал, узнав многих знаменитых посетителей премьер. Затем внезапно она опустила глаза. В конце ее ряда, возле Бертрама, сидел Мэдден. Тоска, мгновенно пронзившая Кэтрин, была смертельней сердечного приступа. Кровь отхлынула, а затем прилила к ее лбу. Держа программу задрожавшей рукой, она наклонила голову и сделала вид, что изучает содержание. Мэдден ее не видел. Он был с группой Бертрама. Где он ужинал, она не знала, но Нэнси говорила, что он присоединится к ней после спектакля.
Тут свет погас, и разговоры вокруг прекратились. Восприняв это как милосердную отсрочку, Кэтрин подняла разгоряченное лицо и устремила взор на сцену, которая без намека на оригинальность представляла собой интерьер гостиной в доме в Сассексе. Кэтрин уже была знакома с пьесой, прочтя ее во время трансатлантического рейса.
Пьеса представляла собой историю бизнесмена средних лет по имени Рентон, все еще безмерно влюбленного в свою жену, которую играла Паула Брент, – эдакое томное, с кошачьими повадками создание, склонное к сентиментальным чувственным утехам. Когда поднялся занавес, как раз им-то она и предавалась. Первый акт и вправду был главным образом посвящен ее любовным грезам и ревности Рентона.
Это было отлично сыграно с точки зрения типажей. И все же публика не сразу прониклась теплыми чувствами к постановке. Возможно, первую сцену исполнили чуть медленней, чем следовало. Паула Брент, взявшая инициативу на себя, была идеальна: настоящая миссис Рентон, белокурая и томная, слегка поплывшая и немного не в себе, предпочитающая нарядные платья к чаю и приглушенное освещение, горящие взоры и нежные рукопожатия. Но в этой роли Паулы не было ни новизны, ни чего-то исключительного. Она делала то же самое уже много раз. Когда опустился занавес, раздались вежливые аплодисменты, не более того.
– Вполне прилично, – весело заметил Аптон. – Но мы еще не видели Нэнси.
Миссис Огден нагнулась в его сторону:
– Это, пожалуй, упущение, что ее не было в первом акте.
– Не знаю, – задумчиво сказал ее муж. – Я вроде как жду чего-то противоположного этой женщине в исполнении Брент. Полагаю, она ужасно хороша, но вызывает у меня желание отшлепать ее как следует.
Действие второго акта происходило в офисе Рентона в следующий понедельник. И здесь в роли Мэдж Роджерс, секретарши Рентона, впервые появилась Нэнси. Когда она вошла, странный трепет, в котором смешались волнение и гордость, охватил Кэтрин. Она тут же осознала, что полковник Огден был прав. Зрители ждали если не Нэнси, то, по крайней мере, другую женщину – в противовес миссис Рентон и всему тому, что за ней предполагалось. Более того, после первой же уверенной реплики, которую так небрежно бросила Нэнси, Кэтрин пришла к убеждению, что у ее племянницы еще не было лучшей роли. Ей всегда удавались ультрасовременные героини, но эта роль, казалось, была создана для нее. Нервозность в игре исчезла. Она примерила персонаж твердой, хорошенькой маленькой секретарши и отполировала его до резкого жесткого блеска, от которого почти резало глаза. По контрасту с размытостью миссис Рентон черты ее собственной героини были выточены из металла.
Мэдж Роджерс была влюблена в Рентона. И когда простодушный, заваленный делами коротышка в приступе отчаяния поведал ей о своих домашних бедах, она сознательно взяла его в оборот, без церемоний объяснив ему, что его отношение к жене было в корне неправильным. Он был слишком мягок. Он должен, заявила она, отомстить тем же, уехав ненадолго с какой-нибудь другой женщиной. Ничто так быстро не отрезвит его жену. И с величайшим самообладанием она предложила себя в качестве его спутницы.
  
– Боже мой, – прошептал Аптон Кэтрин, – я и понятия не имел, что наша маленькая Нэнси такой твердый орешек.
По мере развития интриги можно было заметить, что зрители выпрямились в своих креслах. Смутное первоначальное беспокойство исчезло. В зале явно чувствовалось напряжение. И снова ликование охватило Кэтрин. Она подумала, что все это время Нэнси знала о своем шансе. И теперь не собиралась его упускать. Она продавливала его, она держала всех на поводке. Она поразила восприимчивых зрителей своим жестким безразличием, своей страстной, но совершенно эгоистичной любовью к Рентону, своим жгучим стремлением взять от жизни все, что только позволяли ей, маленькой секретарше, ее красота и ум.
Кэтрин крепко вцепилась в подлокотники кресла. Она никогда еще не видела, чтобы Нэнси так играла. Кэтрин напрочь забыла о себе, лицо ее слабо светилось в полутьме зала, губы полуоткрылись – она страстно желала Нэнси большого успеха.
Акт закончился тем, что Рентон, наполовину очарованный своей секретаршей, наполовину сбитый с толку, принял ее предложение под громкий взрыв аплодисментов, которые продолжались все нарастающими волнами, пока Нэнси сама не вышла кланяться. Затем все вокруг разом заговорили. Взбудораженная публика вставала, потягиваясь, и слух взволнованной Кэтрин ловил один и тот же вопрос.
– Кто она? – спрашивали все друг друга. – Кто она? – доносилось со всех сторон.
Она была Нэнси Шервуд, находка Бертрама. Стали активно вспоминать про колонки газет, объявлявших о прибытии Нэнси на «Пиндарике». Тема росла и развивалась, порождая в фойе и вестибюлях все новые захватывающие догадки. Сам Бертрам, с лицом, сияющим над широченной манишкой, был окружен нетерпеливой, вопрошающей толпой. Когда Кэтрин проходила мимо, возвращаясь на свое место, он еще раз улыбнулся ей через плечо.
– Разве я тебе не говорил! – бросил он, а затем таинственно добавил: – И все из-за этого ничтожного зуба.
Публика вернулась в зал еще до того, как прозвенел второй звонок.
– Это так чертовски увлекательно, – заявил Чарли, – что вы не успеете докурить сигару.
– Что сигара! – воскликнул Огден. – Я хочу знать, что будет дальше.
Большинство зрителей чувствовали то же самое. Общее ожидание достигло предела. Занавес поднялся в полной тишине. Номер в «Бич-отеле», в Литтлтоне-он-Си, где Рентон теперь проводил выходные со своей секретаршей. За открытым окном – только намек на лето, голубое небо и море. Но Нэнси на сцене не было. Рентон целых четыре минуты нудно объяснялся с администратором отеля. Зрители стали проявлять определенное беспокойство. Затем появилась Нэнси. Раздались аплодисменты, мгновенно зашиканные. Было ясно, насколько она покорила зал.
На ней был нарядный, в яркую полоску, пляжный халат, и в каждом жесте чувствовалось беспечное язычество. Закурив сигарету, она непринужденно растянулась на диване и не без удовлетворения посмотрела на свои покрытые лаком ногти на ногах. Затем бесцеремонным тоном сообщила Рентону, что его жена собирается с ним развестись. Рентон, хотя и был ошеломлен этим замечанием, искренне полагал, что она шутит. Но она не шутила. Все это время она понимала, что выходка Рентона отнюдь не приведет к примирению с женой, а станет основанием для давно желаемого миссис Рентон развода, со всеми вытекающими отсюда моральными и финансовыми преференциями. И действительно, в следующий момент вошла миссис Рентон.
Рентон при этом упал в обморок, а сцена между двумя женщинами, выразительная, драматичная, полная напряженного ожидания развязки, оказалась одной из самых ярких в пьесе. По замыслу автора и режиссера, она почти полностью принадлежала Пауле Брент в роли миссис Рентон. Та была, по всем законам логики и театра, доминирующей, мстящей, торжествующей фигурой. Но на этот раз логика не возобладала. Нэнси, возвысившись благодаря какому-то тайному, заранее обдуманному плану, отказалась подчиняться лидирующей героине. На каждый полученный удар у нее был свой хладнокровный ответ. Ее реплики были не так хороши, как у миссис Рентон, но она наполняла их таким ледяным ядом и окрыляла их такой дьявольской злобой, что они безошибочно попадали в цель. Ощущение конфликта, которого требовала сцена, удвоилось и усилилось этим внезапным столкновением равных по силе личностей. Это состояние передалось зрителям, стало почти невыносимым.